Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

Петр ударил кулаком по столу:

— Слушай меня, большевик! Заводы стоят без угля, потому что казнокрады и фабриканты цены крутят. На Путиловском рабочие забастовку готовили, потому что жрать нечего и мастерня морды бьет. Я фабрикантам хребты уже ломаю. Казенное управление введу на всех оборонных мануфактурах. Рабочий контроль над приемкой и нормами выработки введу именным указом навсегда, а не только на время войны! Но станки стоять не должны!

Царь подался вперед, заглядывая в самую душу подпольного вожака:

— Мне нужно, чтобы ваши заводские комитеты взяли порядок в свои руки. Не совать кругом листовки с призывами штыки в землю втыкать, а заставить каждую гайку, каждый патрон идти на фронт без изъяна! Вы людей организовывать умеете. У вас дисциплина железная. Дай мне эту дисциплину на заводах!

В тесной кухне повисла звенящая, нереальная тишина. Лишь чадил фитиль лампы да за окном с шумом хлестал балтийский дождь.

Шляпников сидел неподвижно. Перед ним сидел не просто царь, а титан, ломавший через колено всю логику марксистских схем — как два века назад ломал родовую боярскую спесь. Самодержец, предлагавший рабочему подполью — с ума сойти! — союз против собственного правящего класса ради спасения страны от внешнего врага.

— А взамен? — глухо спросил большевик. — Каковы ваши гарантии? Завтра пруссака разобьете — и нас на каторгу, или в Шлиссельбург, по старой привычке?

— Моя гарантия — моя держава, — отрезал Петр. — Выйдете из подполья. Кто в порубе сидит — выпущу. Узаконю вашу рабочую партию. По осени выборы в Думу проведу. Толковым дело в руки дам: места в Государственном совете обороны ныне вакантные имеются. Не болтунам-кадетам, а тем, кто завод знает. Восьмичасовой рабочий день — с первого дня после победы над немцем. А сейчас — десять часов, но с казенной доплатой и полным пайком на каждую рабочую семью. И слово даю: ни один волос с головы твоего брата рабочего не упадет, пока вы куете оружие для победы. А мое слово нерушимо.

Шляпников долго смотрел на свои мозолистые пальцы. В голове его рушились догмы, которые годами вдалбливали эмигрантские брошюры из Женевы и Парижа. Там, в тихих швейцарских кофейнях, все происходящее казалось простой схемой «превращения войны империалистической в войну гражданскую». Здесь, в сыром питерском подвале, перед ним сидела живая, смертельно раненная, яростная Россия, просившая помощи у собственных сыновей.

— Мне… нужно связаться с товарищами, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Шляпников. — С Заграничным бюро… с Лениным.

— Ленин твой пусть сидит в своем Цюрихе! — взорвался Петр, но тут же взял себя в руки и понизил голос до шепота. — Книжки он правильные пишет — вот пусть сидит и пишет далее! По писаному и державу после войны строить легче будет. Потребен станет Отечеству — призову. Не согласится ехать — ну и пес с ним. И потолковее найдутся. А ныне ты здесь хозяин, Шляпников. Не Ленин за станком стоял — ты! Решай сам. С кем ты: с немцем, что Питер задушить хочет, или со мной, с плотником, который этот город на болотах вот этими руками ставил?

Шляпников поднял глаза. Два тяжелых, упрямых взгляда — монарха-реформатора и рабочего-революционера — скрестились над чадящей керосинкой, высекая невидимые искры. Прошлое и будущее.

— Мы не сложим оружия, гражданин Романов, — наконец твердо сказал большевик. — И короне на верность присягать не будем. Но… пока кайзер угрожает Петрограду — саботажа на заводах тоже не будет. Завтра на Путиловском и Обуховском я лично остановлю всю пропаганду. Снаряды пойдут на фронт. Посмотрим на ваше царское слово. Только и вы помните: если нарушите его — спрос будет особый.

— Годится, — Петр тяжело, шумно выдохнул, словно сбросил с плеч пудовый якорь. На его суровом лице впервые за эту бесконечную ночь проступила хищная, победная усмешка. Он протянул через стол свою загрубевшую от трудов ладонь. — По рукам, мастеровой. Завтра Лихачев передаст тебе мандат чрезвычайного комиссара рабочего снабжения. Попробуй только сплоховать — сам лично шкуру спущу.

Шляпников секунду колебался, затем крепко, по-мужски, стиснул грубую ладонь царя своей мозолистой рукой:

— Не сплохуем. А шкуру спускать… это мы еще поглядим, чья крепче окажется, государь Петр Алексеевич.

— Вот на таких и держится Отечество, — без тени насмешки сказал Петр. — Всегда держалось.

…Когда он вышел из темной подворотни на набережную, над Невой уже занималась холодная, бледно-розовая мартовская заря. Ветер разогнал тучи, и над свинцовой гладью реки, над гранитными парапетами и шпилем Петропавловского собора вставало новое, трезвое, беспощадное утро.

Поручик Воронов, изведшийся за этот час до полусмерти, бросился навстречу государю, сжимая рукоять пистолета:

— Ваше Величество! Живы?

— Жив, поручик, жив, — устало усмехнулся Петр, глубоко вдыхая свежий, пахнущий весенним талым снегом балтийский воздух. — И Россия жива будет. Договорились с мастеровыми. Теперь пушки запоют так, что в Берлине стекла посыплются.

Царь подошел к парапету набережной, опираясь на трость, и посмотрел вдаль — туда, где за золотым шпилем Адмиралтейства просыпался рабочий город. На Выборгской стороне уже взревели первые заводские гудки. Они гудели не тревожно, не бунтарски — звали к труду, к станкам, к великой и страшной работе во имя победы.

…Он всей кожей чувствовал, как Россия скрипела, истекала кровью, ломала вековые устои. Построенная им империя умирала спустя почти две сотни лет после учреждения. Это Петр с пугающей четкостью осознал у постели больного Алексея, своего дальнего потомка. Последнего из старшей ветви его рода. Мальчик — не жилец. Ну, протянет он на лекарских снадобьях еще лет пять, десять, да хоть двадцать — и все. И потомства у него не будет. Девки вроде небесталанны, но и в них течет та же отравленная кровь. Иные родичи Николая — один другого ничтожнее. Мишка, Сергей, дядя Николаша, Кирилл, прочие… Сгнила романовская порода.

Но у России все же было будущее. Новое, суровое и жестокое, как его собственные преобразования. И он, основатель, чтобы спасти державу, должен был закрыть глаза собственному детищу — империи, — оплакать его…и сделать шаг навстречу той, новой России, появления которой так боялись ее враги. Вопреки всем своим прежним мыслям и поступкам протянуть ей руку и помочь не сорваться в пропасть. Вот она, та