Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

— Можно, Алешка, можно, — впервые за долгие годы у великана, ломавшего о колено целые страны и могучие армии, защипало под веками. Петр тяжело поднялся с колен, поправил одеяло и обернулся к застывшим в дверях сестрам.

В его глазах девушки увидели слезы.

— Глядеть за ним в оба, — негромко, но властно бросил Петр великим княжнам. — Докторов шарлатанов гнать в шею, ежели ядами начнут пичкать. Поить отварами, кормить кашей, ноги держать в покое. Воронов!

Поручик шагнул из полумрака коридора:

— Слушаю, государь!

— Вызови сюда лучших полевых хирургов из Военно-медицинской академии. Не тех придворных звездочетов, что царице лауданум прописывают, а тех, кто на фронте солдатские культи сшивает под шрапнелью. Пусть головами своими отвечают за парня. А мне… — Петр бросил взгляд на старинные напольные часы в углу покоев: стрелки приближались к одиннадцати ночи. — Мне пора. Дело не ждет.

Часть IV. Ночная встреча на Выборгской

Сырой полночный ветер с залива гнал по Большой Неве ледяную шугу.

У набережной Смоленки, в темном лабиринте складов, пакгаузов и глухих заборов кожевенных заводов Васильевского острова, свет уличных газовых фонарей казался тусклым, едва пробивавшим серую завесу дождя со снегом. Петроград спал тяжелым, тревожным сном, вздрагивая от редких гудков паровозов и звона запоздалых конок.

Черный армейский «Руссо-Балт» остановился на углу Малого проспекта с погашенными фарами.

Из машины выбрался великан в тяжелой офицерской шинели без знаков различия с высоко поднятым воротником, с глубоко надвинутой на лоб простой суконной фуражкой. За ним бесшумной тенью выскользнул поручик Воронов, пряча под полой френча взведенный автоматический пистолет.

— Стой здесь, поручик, — вполголоса приказал Петр, опираясь на дубовую трость. — Оружие не обнажать, к дому не подходить. Ежели через час не выйду — поднимай Семеновский полк и зачищай весь квартал. Но раньше времени — ни звука.

— Государь, помилуйте, — взмолился Воронов, побелев от напряжения. — Идти одному в подпольное гнездо… к социалистам? Они же террористы! Они вас…

— Меня шведские пули под Полтавой не взяли, — усмехнулся царь в темноте. — А сии бумажные бунтари мне не страшны. Я слово дал, что приду один. Стой и жди.

Петр решительно шагнул в темную арку доходного дома с облупленной штукатуркой.

Пройдя через захламленный мокрыми дровами двор-колодец, он отыскал узкую железную лестницу черного хода, поднялся на третий этаж и трижды коротко, с паузой, постучал костяшками пальцев в обитую драным дерматином дверь.

Щелкнул внутренний засов. Дверь приоткрылась на ширину цепочки. В узкую щель блеснуло дуло револьвера системы «наган» и настороженные глаза пожилого рабочего с седеющей шкиперской бородкой.

— От профессора? — сипло спросил голос из темноты.

— От плотника Петра, — твердо ответил исполин. — Открывай, хозяин. Гости не в щель заходят.

Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.

Петр нагнулся, чтобы не расшибить лоб о низкую для него притолоку, и шагнул в крохотную, прокуренную до синевы кухню. В центре стоял грубо сколоченный сосновый стол, заваленный рукописными листами, цинковыми типографскими гранками и половинками черствого каравая. На столе чадила керосиновая лампа «молния».

За этим самым столом сидели двое. Один — коренастый, плечистый мужик лет тридцати пяти с цепким взглядом серых глаз, с тяжелыми, мозолистыми кулаками слесаря-лекальщика: Александр Шляпников, глава подпольного Русского бюро большевистского ЦК, известный партийцам как «Алексей».

Рядом с ним, нервно сжимая в руке папиросу «Дюбек», сидел молодой человек с лихорадочным блеском в глазах — студент-технолог, готовый в любую секунду рвануть со стола жестяную коробку из-под чая, подозрительно похожую на самодельную бомбу.

Когда гигант вошел, заполнив собой почти все тесное пространство кухни, оба подпольщика инстинктивно подались назад. Фигура ожившего самодержца в полумраке внушала первобытный, физический трепет.

Петр молча снял мокрую шинель, швырнул ее на деревянную лавку у печи, бросил рядом трость и опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом.

— Здорово, мастеровые, — глухо произнес царь, окинув взглядом комнату, станки наборной кассы и застывших революционеров. — Чайком не угостите с холода?

Шляпников первым совладал с собой. Он медленно убрал руку с кармана куртки, где лежал взведенный браунинг, и прищурился:

— Чай казенный, гражданин Романов. Сахару нет — лабазники припрятали по вашей царской милости.

Студент дернулся, но Шляпников властно положил ладонь ему на предплечье: «Тихо, Костя».

Петр усмехнулся:

— Про лабазников не бреши. Завтра поутру на Сенной и на Знаменской площади шесть лабазных тузов на собственных воротах качаться будут. С надписью на пузе — за какие грехи. А мука ихняя с утра пойдет на казенные хлебопекарни. Так что хлеб по двадцать копеек будет. Мое слово твердое.

Шляпников нахмурился, в глазах его мелькнуло недоверие пополам с удивлением:

— Террором экономику не исправишь. Это феодальное варварство. Капиталистическая система распределения прогнила до основания. Война империалистическая тянет народные соки, а вы…

— Стой! — Петр поднял ладонь, обрывая партийную тираду. — Про «империализм» и «эксплуатацию» мне немец Маркс в своих книгах все уши прожужжал. Но мы не на митинге, «товарищ Алексей». Мы на войне.

Царь придвинулся к столу, уперев локти в доски:

— Я к вам не с жандармами пришел. Захотел бы перевешать — рота преображенцев этот угол в щепки бы разнесла за пять минут. Я пришел спросить: чего вам надо? России погибели? Чтобы Вильгельм в Питер вошел, заводы разграбил, мужика в батраки определил, а вас, горлопанов, под корень извел, чтоб под ногами более не путались?

— Мы поражения своему народу не желаем! — резко, с вызовом отчеканил Шляпников, глядя царю в переносицу. — Но мы не желаем и победы вашему проклятому самодержавию! Вы гоните миллионы мужиков на убой ради дарданелльских проливов и барышей английских банкиров! Рабочий класс не будет умирать за чужие дворцы и помещичью землю!

— Землю? — Петр недобро прищурился. — Землю мужик получит. Указ о передаче казенных и части удельных земель крестьянским общинам к осени готовится. Без выкупа. За службу в окопах… Знайте одно: коли вы за Отечество радеете, так я ваш первый друг и соратник. А коли во вражью дуду дудите — не обессудьте. Руки к топору привычны. Так что скажешь, «Алексей»?

Студент у стены шумно глотнул воздух. Шляпников окаменел:

— Вы… блефуете.

— В чем?

— Дворянство не отдаст землю. Помещики вас свергнут, как вашего внука Петра Третьего.

— Я дворянство за чубы таскал и заставлял матросами служить, — страшно, с клокочущей хрипотой в голосе проговорил