Большая охота - Алекс Хай

Я открыл собственный текст. Расчёт там действительно отсутствовал. Я просто чувствовал момент, когда контуры начинали мешать друг другу, и считал, что любой Грандмастер заметит то же самое.

Ковалёв предупреждал именно об этом. А ещё о том, что я многовато на себя брал. И глава Гильдии, кажется, был прав…

Я отправил Бельскому короткий ответ: «Ничего пока не исправляйте. Продолжайте отмечать непонятное». Затем я вызвал Веру Константиновну. Вместе с ней вошла и матушка — видимо, они до этого что-то обсуждали.

— Мне нужно на два дня в Антверпен, — огорошил я женщин.

— А без тебя там не справятся, Сашенька? — Лидия Павловна многозначительно на меня взглянула. — Или там речь идёт о жизни и смерти?

— Разумеется, я полечу по делу, матушка. И, думаю, в данном случае проще и быстрее будет самому.

Лидия Павловна посмотрела на лежавшую передо мной фотографию грандидьерита, но вопросов задавать не стала.

— Ладно, лети. Смету Левицкого я проверю сама. Вера Константиновна закончит расписание подготовительных занятий. Василий подпишет бумаги для юристов. Но, прошу, не дольше, чем на три дня. Иначе я верну Лену, а ты будешь объясняться с Денисом.

Я сделал вид, что смертельно испугался, но Лидия Павловна продолжала грозить мне пальцем.

— Я распоряжусь, чтобы тебе собрали чемодан.

— Спасибо.

Женщины ушли, а я распечатал всю информацию о грандидьерите и отправился к Егорову. Если кто и был способен помочь мне разгадать эту странность, так это наш лучший геммолог.

Егоров бился добрый час, копаясь в расчётах, фотографиях и образцах.

— Может быть ошибка измерения, — наконец, сказал он. — Может, камень неоднородный. А может, верх и низ вообще разные… Словом, Александр Васильевич, по одним фотографиям судить не берусь.

— Тогда я приглашаю вас в Антверпен, — сказал я. — У вас же осталась действующая виза?

Егоров оторопел.

— Что? Опять⁈ Я ведь только недавно вернулся оттуда с алмазами…

— Одно дело — алмазы, другое — загадочный грандидьерит, — улыбнулся я. — Обещаю, мы привезём гостинцы для вашей семьи. Знаменитый бельгийский шоколад, который так любят ваши девочки…

— Ох, Александр Васильевич, ну всё-то вы знаете… Когда летим?

— Сегодня вечером.

Егоров тяжело вздохнул.

— Значит, поужинаем в аэропорту…

Антверпен встречал гостей нас низким серым небом и мелким дождём. В Алмазном квартале почти ничего не изменилось с моего прошлого визита: те же узкие улицы, защищённые витрины и неприметные двери, за которыми хранились состояния небольших государств.

Консьерж повёз вещи в гостиницу, а мы со Штилем и Егоровым сразу направились к Лившицу.

Бенцион Яковлевич ждал у входа в магазин. После коротких приветствий он провёл нас наверх, в кабинет с тёмными шкафами.

— Владелец — месье Анри ван Роосбеке, — сказал Лившиц. — Шестьдесят четыре года. Раньше управлял компанией морского страхования, теперь отошёл от дел. Минеральную коллекцию собирал его отец. Семья состоятельная, продавать камень из нужды он не станет.

— Тогда почему продаёт? — спросил я.

— Дети минералами не интересуются. Ван Роосбеке постепенно разбирает коллекцию и хочет передать хорошие образцы людям, которые понимают их ценность. По крайней мере, так он говорит.

— А что говорит брокер?

— Что его клиент желает получить максимально возможную цену. Одно другому не мешает.

Лившиц помолчал и добавил:

— На осмотре будут ещё два покупателя.

— У нас преимущественное право.

— Право первым сделать предложение, но не запрет показывать камень другим. Я пытался добиться исключительного права на осмотр, но брокер отказался.

Я поморщился. Формально условия не нарушались. Роосбеке мог выслушать остальных, после чего я получал возможность первым назвать цену. Удобно для продавца и не слишком удобно для всех прочих.

— Кто конкуренты?

— Представитель парижского Дома Лемер и доктор Отто Вайс, частный коллекционер из Цюриха. Оба серьёзные люди, платежеспособность которых не вызывает вопросов.

— Прекрасно, — ответил я. — Но в любом случае сначала — экспертиза.

Осмотр проводили в частном помещении Антверпенского геммологического института.

Комната напоминала банковскую переговорную, которую зачем-то объединили с лабораторией: тяжёлый стол, сейфовая дверь, лампы на подвижных держателях. Вдоль стены стояли микроскоп, спектрометр, рефрактометр и прочие приборы.

Анри ван Роосбеке появился точно к назначенному времени.

Он оказался высоким сухощавым мужчиной с прямой спиной, серебряными волосами и светло-серыми глазами. Тёмно-синий костюм сидел безупречно. На правой руке Роосбеке носил старый золотой перстень с потёртым семейным гербом. Двигался он неторопливо, говорил вдумчиво и явно никуда не торопился.

— Господин Фаберже, — произнёс он с сильным французским акцентом. — Для меня честь познакомиться с вами. Мой отец высоко ценил работы вашего Дома.

— Благодарю, это взаимно. Бенцион Яковлевич говорил, что камень принадлежал вашему отцу.

— Всё так. Более тридцати лет. Он считал его главным сокровищем своей коллекции.

Роосбеке говорил спокойно, но при слове «отец» едва заметно провёл большим пальцем по гербу на перстне.

Рядом с ним держался брокер Поль Деклерк — гладко выбритый мужчина лет сорока пяти в светлом костюме.

Остальные покупатели уже ждали. Люсьен Моро из Дома Лемер оказался элегантным французом моего возраста. Доктор Вайс — невысоким седым человеком в круглых очках и с пальцами, пожелтевшими от табака.

— Надеюсь, месье Фаберже не получит особых условий только благодаря фамилии, — сразу заметил француз.

— Только право первым сделать предложение, — ответил Деклерк. — Время осмотра и доступ к приборам одинаковы для всех.

— Меня устраивает, — сказал я.

Эксперт института вскрыл опечатанный контейнер и переложил камень на чёрный бархат.

Фотографии не передавали богатство его цвета. Под белой лампой грандидьерит казался густо-синим, но стоило чуть повернуть пинцет, как из глубины проступала зелень. В широких старых гранях плавал холодный свет, похожий на воду подо льдом.

Красив, завораживающе прекрасен. Безусловно.

Но красивые камни тоже могут лгать.

Первым работал Моро. Он осмотрел поверхность, измерил пропорции и долго изучал потёртости возле рундиста.

— Огранку придётся менять целиком, — заключил француз. — Но