Крымский перелом - Эдуард Тен

— Продолжайте, Алексей Дмитриевич, только не спугните Малевича. Судя по всему, он работает со многими.

Наступило первое число. День моего доклада. Я шёл по пустым коридорам Зимнего, и в голове не было ни одной лишней мысли — только выверенная линия моих действий. Доводы проверены, доказательства неопровержимы, каждое слово взвешено и обдуманно. Я знал: после сегодняшнего разговора всё изменится. Либо я выиграю, либо меня сметут одним ударом.

У кабинета меня встретил полковник Лоренц.

— Полковник, пожалуйста приготовьте бутылочку коньяка. Поверьте она понадобиться.

Лоренц с пониманием посмотрел на меня и кивнул. Он распахнул дверь — и я переступил порог. Первое, что увидел, это лицо императора. Оно было бледным, а глаза метали молнии. Второе — цесаревич у окна. Его поза была неестественно напряжённой, взгляд — встревоженным. Стало понятно, разговор о Кляйнмихеле уже состоялся, и Николай был в бешенстве. Александр смотрел на меня так, будто хотел крикнуть: «Осторожней, умоляю, будь осторожен!»

— Здравия желаю, ваше величество, — произнёс я ровно, насколько мог.

Император не ответил. Он смотрел. Сверлил. Прожигал. Молчание длилось несколько секунд. Я видел, как подрагивают его пальцы, лежащие на столешнице, как напряжены скулы.

Не стал ждать, пока он заговорит первым — это дало бы ему преимущество.

— Судя по вашему настроению, ваше величество, позвольте отложить основной доклад и начать с вопроса, который вас волнует. О графе Кляйнмихеле.

Николай привстал. В голосе его прорвалась давно сдерживаемая ярость:

— О да, князь, начнём с него! Я выслушал Александра. Теперь я хочу услышать вас. — Он почти выкрикивал слова.

— Как вы могли — как вы посмели! — обвинить в казнокрадстве человека, который двадцать пять лет служит мне верой и правдой?! Который на всех постах был безупречен! Которого я сам хвалил перед всеми! А вы, князь, вы хотите выставить его вором!

Он ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, глухой удар — и повисла тишина, в которой слышно было только его дыхание. Я не дрогнул. Я стоял, как вкопанный, глядя на него в упор, и ждал.

— У меня такое чувство, что вы сознательно порочите тех, кто предан мне! — Его голос сорвался на крик, и я услышал в нём что-то надломленное. — Что вы убираете моих людей, чтобы поставить своих! Я требую объяснений! Немедленно! И если вы не сможете оправдать свои действия — я вас уничтожу, князь! Раздавлю как насекомое!

Он ударил второй раз. На этот раз кулак опустился на бумаги, и они разлетелись по кабинету белыми птицами. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня с ненавистью, но я видел за этой ненавистью другое. Растерянность. Ужас. Боль.

Удивительно, но его крик, его угрозы, его истерика — всё это отозвалось во мне не страхом, а сочувствием. Потому что я понимал: передо мной человек, у которого рушится мир. Он, самодержец всероссийский, повелитель огромной империи, вдруг обнаружил, что был пешкой. Что те, кого он приближал, кому доверял, кого ставил в пример, — они просто водили его за нос. Они воровали у него, у его страны. Они строили свои дворцы на его казённые деньги, открывали счета в европейских банках и думали о себе, о своём благополучии, пока он изнемогал под тяжестью короны. И сейчас, глядя на него, на его искажённое лицо, на этот взгляд, в котором гнев мешался со слезами, я понял: его ярость — это лишь оболочка. Внутри — раздавленный человек. Человек, который был предан теми, кому доверял и верил. И это, возможно, было самым страшным наказанием для императора — не потеря денег, не скандал, а осознание собственного одиночества.

Я молчал. Пусть кричит. Пусть бьёт кулаком по столу. Пусть проклинает меня — он имеет на это полное право. Потому что скоро наступит мой черёд говорить, и тогда ему придётся услышать правду, которую он не готов принять. Я знал, что эта минута — последняя, когда он может позволить себе быть просто человеком. Когда он может сорваться, не думая о том, что он — император. Через мгновение я отниму у него эту роскошь. Я выложу перед ним факты, цифры, имена. И они будут безжалостнее любого удара. Они будут беспощаднее моего молчания. Мы несколько секунд мерялись взглядами и Николай с трудом взяв себя в руки сел в кресло.

— Итак, князь, я слушаю вас, — произнёс император. Голос его звучал глухо и я слышал в нём не столько гнев, сколько усталость. Он сел в кресло, ожидая моих слов.

— Полковник! — громко позвал я.

Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл слуга с подносом. На подносе — бутылка коньяка и три бокала. Он поставил поднос на столик у стены и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой дверь.

Николай нахмурился. На его лице явственно читалось недоумение и лёгкое раздражение — он не привык, чтобы кто-то распоряжался в его кабинете. Я перехватил этот взгляд и мягко улыбнулся.

— Ваше величество, предвидя вашу реакцию, я позволил себе распорядиться о коньяке. Поверьте, хороший глоток этого напитка будет не лишним. Прошу вас, не противьтесь и выполните мою просьбу.

Я подошёл к столику, разлил коньяк по бокалам. Протянул один императору. Тот принял его с явной неохотой, но не отказался. Второй бокал я протянул цесаревичу — Александр был бледен, губы его сжаты в тонкую линию. Он взял бокал дрогнувшей рукой, и я заметил, как он сжал пальцы, чтобы унять дрожь.

— Поверьте, ваше высочество, это поможет, — сказал я негромко и, подняв свой бокал, сделал хороший, уверенный глоток. Коньяк обжёг горло, разлился приятным теплом — именно то, что нужно перед долгим разговором.

Император с непониманием смотрел на меня, но всё же последовал моему примеру. Он сделал глоток, поморщился и поставил бокал на стол.

Не дожидаясь приглашения, я бесцеремонно устроился в кресле напротив императорского стола и жестом пригласил Александра присесть рядом. Желваки императора окаменели, но он промолчал. Я видел, как Николай сдерживается, как его пальцы впиваются в подлокотники кресла.

— Ваше величество, начнём с главного: я ни разу не называл графа Кляйнмихеля вором или казнокрадом.

Император вздрогнул, он явно не ожидал такого начала.

— Напротив, когда мы провели