Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

— Великий князь Николай Николаевич — Верховный главнокомандующий, Ваше Величество, — ровно отозвался поручик. — А военный министр — генерал от кавалерии Сухомлинов.

— Великий князь да генерал от кобыльих хвостов… — процедил Петр сквозь зубы. Судорога снова дернула его щеку, усы взъерошились. — Пушки без зелья на позициях бросать! Гвардию под убой гнать без дроби! Да за такое при мне у Адмиралтейства на глаголь вешали без суда и исповеди! Ремни из хребтов драли!

В коридоре послышался быстрый, дробный стук шагов.

В распахнутые двери палаты влетел профессор Федоров. Белый халат лейб-хирурга был расстегнут, золотые очки съехали на кончик прямого носа, а в руках он держал никелированный лоток со шприцем и склянками. За его спиной маячили перепуганная сестра милосердия и два жандармских офицера с бледными лицами.

— Государь! Ради всего святого! — воскликнул Федоров, на ходу оценивая обстановку цепким профессиональным взглядом. — В постель! Немедленно! Дренаж сместился!

Петр медленно повернул голову к доктору. Взгляд самодержца потяжелел так, что жандармы в дверях невольно вытянулись во фрунт, вжав головы в плечи.

— Не каркай, коновал, — оборвал царь, но руку от живота не убрал. — Жив я. Твоими молитвами да железом. Камни из меня знатно выгреб, за то хвалю. Топорная работа, да крепкая. Жалую тебя чином тайного советника… коли в твоем госпитале чины жалуют.

Федоров даже бровью не повел. Подойдя вплотную, он мягко, но непреклонно взял гиганта за запястье, нащупывая пульс.

— Тайных советников у нас и без меня в избытке, Ваше Величество. Мне потребно, чтобы мой пациент не скончался от вторичного кровотечения в палате первого разряда. Ложитесь на спину. Поручик Воронов, помогите. С левой стороны.

Воронов молча шагнул вперед, подставив здоровое плечо. Вдвоем с профессором они уложили исполина на простыни. Петр тяжело, натужно выдохнул, заскрежетал зубами, когда Федоров ловкими, уверенными пальцами поправил сместившуюся резиновую трубку и прижал свежую марлю с раствором сулемы к сочащемуся шву.

— Больно? — спросил хирург.

— Щекотно, — огрызнулся Петр, но веки прикрыл. На лбу его снова выступили крупные капли пота. — Не баба… стерплю.

Федоров наложил тугую повязку, снял очки, вытер их полой халата и повернулся к дверям:

— Сестра, принесите камфару и крепкий чай. Господа жандармы — за дверь. На пятьдесят шагов от флигеля, и чтоб ни одна живая душа сюда не сунулась без моей личной записки.

Жандармы, отдав честь, торопливо попятились, бесшумно прикрыв за собой тяжелые дубовые створки. В палате остались четверо: царь, лейб-хирург, поручик и глухая петроградская пурга за двойными стеклами.

Петр полежал с минуту неподвижно, восстанавливая дыхание. Затем открыл глаза — ясные, цепкие, лихорадочно блестящие.

— Федоров.

— Слушаю, государь.

— Сколько лежмя лежать назначил? — голос царя звучал хрипло, но в нем уже звенела прежняя, не терпящая проволочек воля. — Доколе меня в этих простынях мариновать станешь? Говори без уверток.

— При самом благоприятном исходе, Ваше Величество — две недели, — сдержанно, но твердо ответил лейб-хирург. — Строжайший постельный режим. Рана глубокая, мышцы рассечены, стенка пузыря только-только схвачена швами. Малейшее резкое движение — и получим внутреннее кровотечение или перитонит. А этого ваше сердце может и не перенести. Покой, покой и еще раз покой.

— Две недели? — Петр скривил губы в насмешливой гримасе, и бровь его дернулась вверх. — Ишь, чего удумал, коновал! Я тебе не девка на выданье, чтоб в перинах валяться да бока отлеживать. Десяти дней хватит. Через десять дней на ноги встану.

— Государь, медицина двадцатого века требует…

— Медицина твоя добра, за то хвалю, железом владеешь справно, — оборвал царь, махнув тяжелой ладонью. — Но срок я назвал. Десять суток. Сделай так, чтоб мясо срослось, а уж за дух мой не бойся — покрепче твоего будет. Ступай пока. Да вели караулу у дверей глотки не драть, не на плацу.

Федоров помедлил, вглядываясь в лицо гиганта сквозь золотые стекла очков. Поняв, что спорить сейчас бессмысленно и даже вредно для больного, профессор лишь сухо наклонил голову:

— Слушаюсь. Пришлю сестру с питьем через полчаса. Поручик Воронов, прошу вас остаться здесь. Наблюдайте. При малейшей бледности или стоне — звоните в колокольчик.

Хирург неслышно вышел, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. В палате стало тихо — лишь за двойными рамами глухо завывала петроградская февральская метель, швыряя в стекло горсти мерзлой крупы, да мерно тикали настенные круглые часы в латунном корпусе.

Петр перевел тяжелый, воспаленный взгляд на поручика. Тот продолжал стоять у кровати — прямой, подтянутый, неловко прижимая искалеченную руку к груди здоровой левой. В серых глазах семеновца не было ни подобострастия, ни суеверного ужаса. Было лишь глубокое, выдержанное солдатом понимание чужой боли.

— Чего столбом застыл? — негромко, уже без прежнего лающего рыка спросил Петр. — Сядь. Вон то кресло волоки.

Воронов молча подцепил здоровой рукой тяжелое кожаное кресло, пододвинул его вплотную к изголовью койки и сел, расправив плечи.

Царь долго разглядывал офицера. Взгляд его скользил по выцветшему сукну лазаретного белья, по острому кадыку, по темным теням под глазами — следам окопной бессонницы, которую Петр знал слишком хорошо. Сам десятки ночей провел на сырой земле у костров, слушая, как стонут раненые под Нарвой и Лесной.

— Семеновец, значит… — уже тише, почти задумчиво проговорил царь. Он пошевелил пальцами на одеяле, словно ощупывая невидимую рукоять палаша. — Помнишь, выходит, корень? Не забыли полк?

— Грех забыть, Ваше Величество, — ровно ответил Воронов. — В офицерском собрании портреты ваши в полный рост. На знаменах — ленты за два века побед. От Кожухова до нынешней кампании.

Петр усмехнулся — горько, одними уголками потрескавшихся губ:

— «Побед»… А сам сидишь перебитый. В двадцать с лишком лет плеть вместо десницы. Пулеметная команда, говоришь? Что за штука такая — пулемет? Слыхал я сквозь бред, доктора толковали, да толком не уразумел. Картечный заряд по-нашему?

— Нет, государь, куда страшнее, — Воронов чуть оживился, заговорил сухо, как привык докладывать в штабе батальона. — Механический станок системы Хайрема Максима. Стреляет со скоростью шестьсот пуль в минуту. Автоматика работает за счет отдачи ствола. Водяное охлаждение в кожухе. Покуда ленту подаешь да гашетку жмешь — косит все живое на полторы версты. Рота на пулемет выйдет — за две минуты ляжет ковром. Ни