Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

Петр вздрогнул. Что это? Врач касался человеческого нутра не голой плотью, а искусственной упругой пленкой! Это казалось каким-то научным таинством.

— Катетеризация безуспешна, — тихо доложил подошедший Боткин, держа стеклянный цилиндр. — Стриктура уретры органическая, непроходимость полная. Перитонеальные симптомы нарастают. Температура сорок и две десятых.

— Значит, sectio alta, — отрезал Федоров, подходя к операционному полю. — Высокое сечение пузыря. Внебрюшинный надлобковый доступ. Вскрываем без промедления, иначе получим перфорацию и уросепсис в течение часа.

Хирург наклонился к самому уху гиганта:

— Государь. Слушайте меня со всем вниманием. Вы находитесь в клиническом городке Военно-медицинской академии. Я — профессор Федоров. Сейчас вам дадут уснуть. Вы не почувствуете боли. Вы доверяете русской хирургической школе?

Петр оскалил желтые, стиснутые зубы. В мутных зрачках на миг полыхнул прежний огонь самодержца, ломавшего хребты боярам и шведам:

— Режь… коновал. Вскрывай брюхо… Коли сбрешешь… на кол посажу… А вылечишь… полк пожалую…

— Обойдусь кафедрой, Ваше Величество, — сухо отозвался профессор. — Господа, маску.

На лицо Петра опустилась проволочная сетка Шиммельбуша, обтянутая несколькими слоями марли. Ассистент наклонил темный флакон с притертой стеклянной пробкой. Капли тяжелой, прозрачной жидкости мерно упали на ткань.

Сладкий, ледяной, удушающий дух хлороформа хлынул в гортань.

Петр инстинктивно попытался задержать дыхание, рванулся всем телом — сыромятные ремни, притягивавшие запястья к никелированным поручням стола, натянулись со стоном.

— Дышите, государь. Дышите глубже. Считайте мысленно, — ровно и властно приказал голос над ухом.

«Раз… два… — мысль Петра надломилась. Свет электрических рефлекторов закружился, вытягиваясь в ослепительные серебряные спирали. Белые кафельные стены заколебались, обращаясь в ледяные волны Финского залива. — Три… Четыре… Флот… Где флагман?..»

Сознание сорвалось в бездну.

Часть II. Сны в ледяной воде

Там не было операционной. Там не было Петрограда 1915 года.

Там была вода.

Бескрайняя, серая, свинцовая балтийская пучина, вздымавшаяся к низкому осеннему небу. Ветер выл в снастях так, что трещали ванты и гнулись толстые дубовые реи шестидесятичетырехпушечной «Полтавы».

Петр стоял на юте. Подошвы сапог скользили по обледенелому настилу палубы. На нем был простой холщовый матросский бострог, насквозь пропитанный соленой ледяной пеной. Пальцы сводило судорогой от стужи, но он мертвой хваткой держал мокрое перо румпеля.

— Лево руля! — орал он в ревущую хмарь. — Держи в бейдевинд! На камни вынесет!

Но навстречу ему из водяной пыли вставали не шведские фрегаты адмирала Ватранга. Из пены поднимались тени. Тысячи, сотни тысяч теней. Мужики в рваных сермягах, с железными заступами и топорами в руках. Они стояли по пояс в гнилой топи, и лица их были землистыми, как могильная глина.

— Зачем ты нас сюда согнал, государь? — шелестели их голоса сквозь рев бури, перекрывая пушечные раскаты. — Костьми нашими берег мостил. Вода под нами, вода над нами… Зачем живых в трясину бросал?

— Молчать! — хрипел Петр, захлебываясь горькой соленой волной. — Город ставлю! Окно в Европию рублю! Вы прах, а дело мое — в вечность!

— А где флот твой, батюшка? — раздался вдруг за спиной тихий, насмешливый голос.

Петр обернулся. У грот-мачты на сырых канатах сидел царевич Алексей. Чахоточный, худой, в длинном черном монашеском подряснике. На тонкой шее темнела багровая полоса от петли. В узких пальцах царевич держал щепку — обломанную деревянную модельку бота — и ковырял ее ржавым гвоздем.

— Сгнил твой флот, батюшка, — проговорил Алексей, поднимая на отца мертвые, оловянные глазные яблоки. — Ты глаза закрыл — и корабли твои в гаванях червь источил. Лиственница перепрела, паруса истлели. А люди в лапти обулись и назад по слободам разбрелись. Не нужна твоя Голландия мужику. Мужик хлеба просит да покоя.

— Врешь, щенок! — взревел Петр, бросаясь к сыну с пудовыми кулаками. — Сам тебя породил, сам до корня изведу!..

Но кулак пробил пустоту. Палуба под ногами с треском разошлась.

Корабль лопнул, как скорлупа. Петр рухнул в черную ледяную бездну Ладожского озера. Вода хлынула в глотку, сдавила грудину железным обручем. Он шел ко дну. Тяжелые ботфорты тянули вниз, тина путалась в пальцах.

А прямо над ним, сквозь толщу зеленого льда, вспыхнули три круглых солнца — три белых беспощадных ока, заливавших бездну мертвым огнем. И огромные стальные щипцы, спустившись сверху, пробили лед и вонзились в его нутро, вырывая из живой плоти раскаленные камни.

Боль вернулась. Но это была уже не мутная горячка гниения — это была ясная, острая, режущая боль стали, очищающей тело от скверны.

Часть III. Сталь и плоть

— Пульс восемьдесят, ровный. Дыхание глубокое. Корнеальные рефлексы угасли. Анестезия полная, Сергей Петрович.

Федоров не ответил. Он стоял над телом распростертого исполина, держа в пальцах узкий брюшистый скальпель.

В операционной стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь шипением автоклава за перегородкой. Двери были заперты на засовы. У входа застыли два чина жандармского дивизиона с обнаженными шашками. Профессор отдавал себе отчет: если этот пациент на столе скончается, рухнет не просто династическое равновесие. Рухнет фронт, и смута захлестнет столицу.

Но для хирурга у стола не существовало монархов. Существовало операционное поле, ограниченное четырьмя полотняными простынями, схваченными цапками.

Анатомия этого гиганта поражала. Федоров, видевший за четверть века сотни рассеченных тел — от холеных гвардейских офицеров до чахоточных нижних чинов, — никогда не сталкивался с подобным костяком.

Грудная клетка Петра была слишком узкой для двухметрового роста, но ребра — массивными, толстыми, словно дубовые шпангоуты. Мышцы брюшного пресса, несмотря на возраст и лихорадку, сохраняли плотность пенькового каната. На коже правого плеча белел старый, глубокий рубец.

— Начинаю разрез, — негромко произнес Федоров.

Лезвие скальпеля с сухим шелестом рассекло кожу и подкожную клетчатку строго по белой линии живота — от лонного сочленения на четыре сантиметра к пупку.

Кровь выступила густая, темная — венозный застой сказывался мгновенно.

— Зажимы. Сушите.

Ассистент перехватил кровоточащие сосуды тонкими пинцетами Пеана, операционная сестра промокала рану марлевыми тупферами. В воздухе встал тяжелый дух вскрытого живого тела, смешанный с парами карболки.

Федоров действовал с виртуозной, механической точностью. Ни одного лишнего движения. Прямые мышцы живота были разведены тупыми крючками Фарабефа без малейшего повреждения волокон. В глубине обнажилась предпузырная клетчатка.

— Внимание. Складку брюшины отодвигаем кверху. В брюшную полость не проникать ни на миллиметр, дабы избежать