Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

— Государь! — раздался испуганный крик.

Из боковых дверей выскочил Николай II в сопровождении свиты. Царь подбежал к распростертому на полу предку, упал на одно колено. В глазах Николая метались ужас, растерянность и… едва уловимая, потаенная вспышка облегчения.

«Он умирает, — читалось на застывшем, бледном лице последнего императора, смотревшего на пену, выступившую на синеющих губах титана. — Сам. Без греха, без казачьих пуль, без измены присяге. Господь забирает его обратно… Медицина бессильна. Двести лет назад его не спасли — не спасут и сейчас».

Николай поднял голову и бросил дежурному флигель-адъютанту — внешне взволнованно, но с тайной надеждой на неминуемый конец:

— Боткина… Немедля зовите лейб-медика Боткина! Живее!

В лаборатории двадцать четвертого века Лиам от ужаса зажал рот ладонями:

— Нет… Нет! Он же сейчас сгорит от сепсиса и уремии! Если он умрет сегодня вечером — петля лопнет! История откатится назад!

— Смотри дальше! — крикнул Максим, увеличивая резкость проекции. — Смотри на двери!

В зал, путаясь в полах расстегнутого сюртука, тяжело дыша, влетел профессор Боткин. Лейб-медик опустился на колени рядом с хрипящим гигантом, сорвал перчатки, приложил ухо к ледяной груди Петра, затем точными, жесткими движениями ощупал вздувшийся, твердый как камень низ живота исполина.

Лицо Боткина побелело, но в глазах не было растерянности — в них вспыхнула ярость военного врача, привыкшего вытаскивать безнадежных с того света.

Николай подошел ближе, тихо, с затаенной печалью произнеся:

— Евгений Сергеевич… Мы бессильны против воли Господней? Ему уже не помочь?..

Боткин резко, почти дерзко вскинул голову на царя, позабыв о придворном этикете:

— Полноте, Ваше Величество! Какая воля Господня? Здесь полная непроходимость уретры и разлитой гнойный процесс. Восемнадцатый век лечил это пиявками и теплыми ваннами — потому он тогда и угас. Но сейчас тысяча девятьсот пятнадцатый год!

Боткин вскочил на ноги и во все горло заорал на онемевших гвардейцев:

— Носилки! Чистые простыни! Санитарный автомобиль к подъезду! Немедленно везти в клинику Военно-медицинской академии! К Федорову! Только к Сергею Петровичу Федорову! Лично на операционный стол! Если Федоров не сделает экстренное сечение мочевого пузыря через двадцать минут — спасать будет некого! Шевелитесь, болваны, на вас Россия смотрит!

Через экраны XXIV века операторы видели, как подбежавшие кавалергарды бережно подхватили обмякшее, стонущее тело первого императора и бегом понесли его вниз, навстречу реву мотора санитарной машины…

Максим и Лиам переглянулись в полумраке лаборатории.

— Дела-а-а… — протянули оба — синхронно, начиная в полной мере осознавать, что они тут наворотили.

Глава 3

Часть I. Храм белого кафеля и молний

Боль не имела ни начала, ни конца. Она не пульсировала короткими толчками — она затопила все существо Петра, вытеснив из памяти и растерянность царственного потомка, и грохот заводского молоха на Выборгской стороне, и самое войну с германцем. Казалось, в самый пах ему вогнали раскаленный шкворень и медленно, с хрустом проворачивали, сдирая живую ткань с тазовых костей.

Мир распался на ошметки звуков, запахов и холода. Хриплый лай автомобильного клаксона, вонь бензинового перегара и выхлопа санитарного мотора, глухой стук рессор на обледенелых колдобинах Литейного моста. Мокрый балтийский снег, хлещущий в лицо, когда брезентовые носилки под матерные вскрики санитаров выгружали у подъезда из темного кирпича на набережной.

А следом пахнуло сухим морозом вестибюля, резкой карболкой и чем-то сладковато-удушливым, аптечным, доселе неведомым.

— Осторожнее на вираже! Держите изголовье, ради создателя! Пульс нитевидный, девяносто два, тоны глухие! — хлестал в уши чей-то чужой, сухой, безупречно властный голос.

Петр с трудом разлепил воспаленные, налитые кровью веки. Мышцы челюсти свело судорогой так, что зубы едва не превратились в крошево. Он ждал увидеть сумрачные, пахнущие тленом своды анатомического театра в Лейдене, где когда-то, при дрожащем пламени сальных свечей, старый профессор Рюйш с поклоном вскрывал для него детские трупики. Ждал чада факелов, заляпанных бурой сукровицей кожаных фартуков и медных тазов с мутной водой.

Но то, что ударило в его угасающий взор, казалось чертогом из немыслимого грядущего.

Стены огромной операционной залы от пола до сводов сияли ослепительно-белым глазурованным кафелем. Ни пятна, ни копоти, ни единой соринки. На безупречно выскобленном полу не было привычных опилок для стока крови. А сверху, с полукруглого потолка, струился свет.

Не желтые сполохи воска и не чадный керосин. Свет был яростным, беспощадным, ярко-белым — он бил из трех массивных никелированных рефлекторов, внутри которых ровно, без треска гудели каленые нити ламп. Ни единой тени. Лучи пронизывали операционную насквозь, выхватывая мельчайшие пылинки над столом.

— Что… за лампады?.. — простонал Петр, силясь шевельнуть головой на клееночной подушке. Шея не слушалась, во рту стоял медный привкус запекшейся крови и рвоты.

— Лежите, государь. Ради всего святого, не делайте усилий, — раздался над ним спокойный, отточенный голос человека, привыкшего повелевать жизнью и смертью без крика.

Перед Петром возникло лицо господина лет сорока пяти — с аккуратно подстриженной бородкой клинышком, тонкими бесстрастными губами, в белом полотняном халате, застегнутом под самое горло, и белой шапочке, скрывавшей волосы. Сквозь круглые золотые очки на исполина смотрели цепкие, холодные глаза — так опытный корабельный мастер осматривает пробитое днище фрегата перед тем, как завести пластырь.

Это был Сергей Петрович Федоров — лейб-хирург Двора, ординарный профессор Императорской Военно-медицинской академии, лучший оператор империи, чьи руки знали топографию человеческого нутра лучше, чем швейцарский часовщик знает шестерни хронометра.

Петр, цепляясь угасающей мыслью за реальность, скосил зрачки.

У стены стояли стеклянные шкафы на никелированных стойках. В них ровными рядами, отражая электрические молнии, блестели инструменты. Но не те тяжелые кривые ножи, пилы с деревянными рукоятями и кованые клещи, которыми в его бытность корабельные лекари кромсали плоть матросов после абордажа.

Здесь лежали изделия тончайшей работы: никелированные зеркала-расширители, крючки с микрометрической насечкой, тончайшие брюшистые скальпели из синеватой стали, зажимы, цапки для белья, серебряные катетеры тоньше гусиного пера. Все сверкало стерильной чистотой, холодом, абсолютным торжеством инженерного гения.

«Немцы… — мелькнуло в мутящемся мозгу царя. — Нет… не немцы. Наши?.. На Сестрорецком заводе такую сталь ковать не умели… Откуда взяли?..»

— Инструмент проверен? — не оборачиваясь, бросил Федоров ассистенту.

— Автоклавирован при двух атмосферах, Сергей Петрович. Шелковые нити в растворе сулемы сорок минут, кетгут в спирту.

— Руки.

К столу неслышно подошла сестра милосердия — тоже вся в белом, в марлевой маске на лице,