Мой лифт — Моя крепость. 4 - Андрей Проходский
«Ну вот, собственно, и первый ряд кандидатов. Только странное дело: я за последние месяцы столько настоящих чудовищ повидал, что считать задолбаешься. А руки затряслись именно из-за нескольких обычных ублюдков».
Я немного отстранился от рисунка, разминая затёкшие пальцы.
Вернувшись к маске, я обнаружил, что свободного места осталось ещё довольно много. Можно было заканчивать, однако стоило только подумать об этом, как память услужливо напомнила, что после нападения неприятности вовсе не закончились. Просто у следующих чудовищ не было оружия, а выглядели они куда приличнее.
Я перевёл маркер к другому краю заготовки и начал рисовать новую фигуру. На этот раз получилось что-то похожее на человека в строгом костюме. Высокий воротник, вытянутая шея и нелепо широкий рот делали его почти карикатурным. Я добавил несколько зубов, потом нарисовал в вытянутой руке прямоугольный лист бумаги и невольно вспомнил один из кабинетов, в которых мне пришлось побывать после смерти отца.
Тогда вокруг внезапно оказалось на удивление много взрослых, готовых объяснить сироте, что именно теперь будет правильно. Люди, что прежде выслуживались перед родителями, регулярно улыбаясь мне, интересовались школьными успехами, неожиданно начали разговаривать совершенно другим тоном. Особенно это касалось тех, кто работал с отцом. Его фирма, доли, имущество, право распоряжаться контрактами — всё это звучало постоянно, хотя я в свои двенадцать понимал происходящее примерно настолько же, насколько сейчас устройство гоблинской культуры.
Помню, как несколько раз пытался войти в кабинет, где взрослые что-то обсуждали. Меня останавливали, просили подождать или просто закрывали дверь перед носом. Иногда говорили, что вопросы слишком сложные для ребёнка, а иногда вообще делали вид, что не замечают моего присутствия. Причём дело было не столько в конкретных словах, сколько в том, насколько быстро я перестал быть сыном важного человека, которого они уважали, и превратился в какую-то неудобную проблему.
Следующий урод получился ещё неприятнее. Вместо страшной пасти я нарисовал ему огромную улыбку, растянутую почти до ушей. Именно такие улыбки почему-то запомнились мне после многочисленных разговоров с родственниками, которые внезапно принялись спорить о наследстве. Конечно, далеко не все они превратились в алчных ублюдков. Но некоторые люди, которых я раньше прекрасно знал и которым доверял, неожиданно начали ссориться из-за имущества, будущего места моего проживания и права принимать решения от моего имени.
Особенно неприятно было слышать знакомые голоса, которые ещё совсем недавно казались тёплыми и безопасными. Люди могли спокойно интересоваться моим самочувствием, а через несколько минут начинали спорить о вещах, оставшихся после родителей. В какой-то момент у меня сложилось ощущение, будто вместе с имуществом они собираются поделить и меня самого. Не буквально, конечно, но от этого было ничуть не легче.
Я остановился, разглядывая очередную кривую рожу, и неожиданно вспомнил дядю Сашу. Он как раз не участвовал в этой возне, и, пожалуй, именно поэтому его присутствие тогда так сильно запало мне в душу. На маске для него места не нашлось. Впрочем, я и не собирался рисовать всех родственников подряд. Здесь были только те, кого собственная память до сих пор старательно превращала в чудовищ.
Последними появились несколько фигур без нормальных лиц. Вместо голов у них получились гладкие овалы с маленькими ртами, а в руках я нарисовал прямоугольники, напоминавшие папки с документами. В действительности многие чиновники, занимавшиеся моей судьбой, наверняка просто выполняли свою работу. Но малолетнему пацану после гибели родителей было совершенно плевать на их должностные инструкции.
Помню холодные вопросы о том, с кем я хочу жить, бесконечные подписи, разговоры об опеке и каких-то обязательных процедурах. Иногда со мной разговаривали вполне доброжелательно, иногда устало, а некоторые вообще не пытались скрывать раздражения от моего так невовремя накатившего ступора. Однако все они имели одну неприятную общую черту: от их решений зависело, что со мной произойдёт дальше. И сам я почти никак не мог на это повлиять.
«Ну вот, теперь ещё и чиновников нарисовал. Осталось налоговую добавить, и можно будет официально считать работу законченной». Пришедшая в голову мысль неожиданно помогла немного расслабиться.
Я осторожно повернул маску, стараясь ненароком не смазать свежие линии, и посмотрел на получившееся безобразие. Внутренняя поверхность оказалась почти полностью занята кривыми человеческими фигурами, зубастыми пастями и вытянутыми руками. Где-то между ними виднелась маленькая закрытая дверь, а с другой стороны толпились уродцы в подобиях костюмов, размахивавшие прямоугольниками бумаг.
С художественной точки зрения это было редкостное говно. Но самое неприятное заключалось в том, что мне действительно не требовалось никаких подписей, чтобы понимать, кто здесь изображён. Я добавил несколько последних линий, соединив отдельные фигуры в одну уродливую толпу, после чего отложил маркер.
«Вот ведь странная штука. Столько лет вся эта херня сидела где-то в голове и именно теперь вылезла наружу, словно понос. Внутренние демоны, мать их итить».
— Закончил? — спросила Ася, заметив, что я отложил маркер. Она подошла ближе, но заглядывать через плечо не стала, дожидаясь, пока я сам покажу результат.
— Вроде того, — ответил я, осторожно поворачивая маску. — Только предупреждаю сразу: если сейчас скажешь, что это художественный шедевр, я тебе не поверю. Сам прекрасно вижу, какую хрень нарисовал.
Девчонка всё-таки наклонилась над столом и некоторое время молча рассматривала рисунки. Затем провела пальцем по воздуху возле одной из фигур, не касаясь бумаги, и задумчиво нахмурилась. В её взгляде не было ни подспудно ожидаемой насмешки, ни попытки немедленно выяснить, кто именно изображён. От этого почему-то стало немного легче.
— Страшные, — наконец произнесла она. — Не в смысле красиво нарисованные, а вообще. Особенно вот этот, с руками. И дверь мне не нравится. Ты специально так сделал?
— Не знаю, — признался я, рассматривая изображение. — Как-то само получилось. Думал, нарисую пару рож, а в итоге целое общество уродов собрал. Причём местами весьма знакомых.
Она посмотрела на меня ещё раз, явно собираясь что-то спросить, но потом просто кивнула и вернулась на свой стул. Я же снова взял маску в руки и некоторое время рассматривал её изнутри, пытаясь понять, произошло ли хоть что-нибудь. Системное описание оставалось прежним, никаких новых сообщений не появлялось. Уже возникло подозрение, что я зря потратил хороший маркер, когда вдруг заметил, что белая поверхность немного изменилась.
Сначала решил, что просто сильнее сжал заготовку. Но затем края медленно пришли в движение, словно материал стал мягче, и маска начала