Рассказы - Тим Каррэн

Сглотнув, он начал спускаться, водя лучом фонаря из стороны в сторону. Всё внутри напряглось в ожидании, что на него вот-вот что-нибудь бросится. Такое уже случалось. На теле остались шрамы от собачьих клыков. Однажды на него напала целая колония огромных крыс. Но существовали вещи куда страшнее, и он это знал.

Спустившись, он осмотрелся, водя лучом фонаря по сторонам.

В луче плавали пылинки. Он обнаружил комнату отдыха с затянутой паутиной мебелью и телевизором под толстым слоем осевшей пыли. Ветер занёс сюда сухие бурые листья, и те хрустели под его тяжёлыми ботинками. В глубине была спальня. Ещё задолго до того, как войти, он понял, что там кто-то живёт. Сжимая в кулаке револьвер тридцать восьмого калибра и чувствуя, как в груди колотится сердце, он шагнул внутрь. За креслом-качалкой пряталась девушка в грязном спортивном костюме.

— Я тебя не трону, — сказал он. — Просто зашёл переждать бурю. Сегодня там особенно сильно дует.

Обыскивая развалины города, он встречал множество людей. Теперь всё было не так, как прежде, когда в большинстве случаев никто никому не причинял вреда. Теперь почти каждый был хищником, и приходилось соблюдать осторожность. Поэтому он не делал резких движений. Сел на кровать, прямо на грязное покрывало. Девушка — на вид ей было лет восемнадцать — смотрела на него ярко-голубыми кукольными глазами с лица, в которое въелась грязь. Он продолжал говорить тихим, неопасным голосом, рассказывал, что ему довелось повидать и как он сумел выжить.

Наконец она произнесла:

— Я неделю ничего не ела.

Голос у неё был сиплый, ломкий, словно горло выстлали растрескавшейся кожей.

— У меня есть еда. Там, где я живу, целые запасы. Пойдём со мной, выберешься из этой крысиной норы, — сказал он. — У меня чисто. Есть еда и вода. Мягкие кровати. Всё, что нам нужно.

— С какой стати мне идти с тобой?

— Потому что ты голодна, а мне нужна компания. Мы оба люди. Разве этого недостаточно?

Она насторожённо прищурилась.

— И что ты захочешь взамен?

Он коротко рассмеялся.

— У меня пистолет. Если бы я хотел тебя изнасиловать, уже сделал бы это. Мне не нужна любовница — только человек, с которым можно поговорить и который мог бы мне помочь. Разве это так уж плохо?

— Наверное, нет.

— Как тебя зовут?

— Эбби.

Вуди улыбнулся.

— Эбби. Мне нравится.

— Меня назвали в честь бабушки.

— Тогда пойдём. Со мной ты в безопасности. Придётся немного пройтись, так что найди пальто и чем-нибудь закрой лицо, иначе пыль ослепит.

Она поднялась. Штаны спортивного костюма были порваны, и он увидел длинные, стройные ноги.

Аделии она точно понравится.

Аделия ждала.

Ждала, как Дьявол в преисподней ждёт души, чтобы насадить на вертел и поджарить. Ждала так, как ждут кирпичи, палки и камни. Её гнездо находилось в углу убежища, высоко под потолком, во мраке и паутине, — логово, тихое, как пауки, оплетавшие её нитями гробового шёлка. Она была тощей погребальной скульптурой из кожистой плоти, пожелтевших костей и шуршащих лохмотьев, похожих на грязные простыни, наброшенные на угловатую крестовину; иссохшие губы ухмылялись, наружу торчали обломанные зубы. Она неотрывно смотрела вниз, словно сова с мёртвого дерева, единственным глазом из ярко-жёлтого стекла.

Скоро.

Уже совсем скоро.

В безсолнечных глубинах убежища она ждала, хихикая скребущим, тонким смешком.

Бедная, бедная Эбби. Как же она была голодна. Как искалечена жизнью, смертью и ежедневной борьбой за существование. Подобно зверю, она знала лишь отчаяние и поиски объедков. Всё, что помогло бы протянуть ещё день, хотя она и сама не понимала, зачем вообще старается.

Вуди считал, что всё это чертовски печально.

Когда они добрались до убежища, он наблюдал, как Эбби с изумлением оглядывается по сторонам. Здесь действительно было чисто, уютно и тепло — всё, как он и обещал. Снаружи выл ветер, но внутрь он не проникал. Она потрогала диванные подушки — они оказались мягкими.

Потом она села, и он принёс ей свежей воды. Она выпила её залпом, с жадностью. Съела банку свинины с фасолью и несколько крекеров «Ритц» — лишь слегка отсыревших. За много недель ей не доводилось есть ничего вкуснее.

— Не торопись, а то тебя стошнит, — предупредил он. — Оставь место для сладкого. У меня кое-что есть.

Бедняжка. Она пожирала еду, как изголодавшаяся собака. Вот до чего, чёрт возьми, дошла жизнь большинства выживших — если не всех.

— Давно ты одна? — спросил он.

— Несколько месяцев.

— Друзей нет?

Она часто заморгала, и он почти услышал, как колёсики у неё в голове закрутились вспять.

— Нет… Я… Забавно, но всё труднее вспоминать.

— Это правда.

— Моя прежняя жизнь будто выцвела. Со мной был мой парень. Его звали Рич. Он умер от радиации. Ему было очень больно. У него выпали зубы. Кровь шла отовсюду. — Она сглотнула. — И сестра. Она тоже была с нами. Но умерла почти сразу.

— Тебе и правда пришлось несладко.

— Да.

— Но теперь ты в безопасности.

Она отпила ещё воды.

— И что дальше?

— Сначала помоешься. Переоденешься в чистое.

— Мне бы хотелось.

— Потом отдохнёшь.

— Это было бы хорошо.

— Но сперва я хочу познакомить тебя с Аделией.

— А кто это?

— Моя жена. Ты ей понравишься.

Он повёл её в дальнюю часть убежища, мимо штабелей ящиков со снаряжением, запасов воды в бутылках и еды, затем через дверной проём. Там было темно, и он зажёг лампу, но даже при её мерцающем жёлтом свете тени оставались густыми и словно ползали по стенам. В воздухе стоял неприятный запах, и Эбби поморщилась: запах старья и консервантов, выделанных шкур и едва заметного разложения.

— Что это за место? — спросила она.

Её взгляд скользнул по полкам с инструментами и бутылочками, по приколотым к стенам анатомическим рисункам. Со стен свисали предметы, похожие на руки и ноги манекенов, каркасы и кукольные лица с пружинными челюстями. На верстаке лежали шестерёнки, зубчатые колёса, шарниры и банки со стеклянными глазами.

— Здесь была моя мастерская. Я делал кукол для коллекционеров — тщательно проработанных, единственных в своём роде, очень реалистичных. До войны я сумел сделать себе имя.

Он поставил лампу среди скопления деревянных кукольных рук. В дрожащем свете казалось, будто все они тянутся вперёд, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

— Мои куклы были особенными. По-настоящему особенными.

Эбби явно стало не по себе. По её глазам, в которых блеснул испуг загнанного зверька, было видно: