Рассказы - Тим Каррэн

Обезумевший, ненавидящий, разъяренный зверь сбил его с ног и в бешенстве бросился на него. Теперь он дрался не просто ради развлечения, он боролся за свою жизнь. Он топтал его, кусал, разрывал когтями. Пока он кричал, нож вспорол ему живот, а затем и горло. Ножа не было. Рука, державшая его, лежала в нескольких футах от Джонни, и тот, обессиленный жгучей болью и нарастающим онемением, больше не сопротивлялся.

Он был у него в руках.

Он действительно был у него.

Когда его мочевой пузырь опорожнился, а кишечник освободился, резкая боль, казалось, уменьшилась, когда гигантская крыса набросилась на него с жадностью, вырывая внутренности и разрывая горло. Она подбросила его в воздух и ударила о стенки банки.

Затем оно съело его.

И в конце концов, когда его разум погас, как пламя свечи, он понял, что именно этого и ждал. Сначала оно взяло его за ноги, освободив их и раздробив в своих челюстях. Затем оно принялось за туловище, разрывая и кромсая все, что попадалось.

И тут оно остановилось.

Оно задрожало.

Из его рта капала слюна. С ним что-то происходило, и оно мычало от боли. В карманах брюк Джонни лежало около тридцати отравленных крысиных приманок. Пять из них, как он узнал, достаточно, чтобы убить визгуна. Гигантская крыса была крепче их, прочнее почти во всех отношениях, но вряд ли неуязвимой.

Мутанты заскулили, а визгуны зашипели, когда гигант упал, его массивное тело исказилось в стремительных конвульсиях, а из пасти вырвалась желтая пена. Он бился, корчился и наконец затих.

Хотя Джонни этого не видел, последний выстрел был сделан в его пользу.

Перевод: Грициан Андреев

Это был одинокий мужчина в рваном чёрном пальто и запылённой походной одежде. Он брёл сквозь летящую пыль; лицо скрывал противогаз, руки — тяжёлые перчатки. На самом деле его звали Вудтон, но сколько он себя помнил, все называли его Вуди.

Дождя не было уже много недель, и земля лежала серая, изувеченная, иссохшая, рассечённая рваными трещинами, точно плоть мумифицированного трупа.

Он шёл по этой одинокой, трудной дороге с тех самых пор, как упали бомбы. Ни один день не давался легко. Он рылся в развалинах. Прятался. Надеялся. Иногда дрался и убивал, когда другие пытались отнять то, что принадлежало ему. Каждое утро он просыпался под вой сухого ветра, и на глаза наворачивались слёзы: наступил ещё один день. А значит, впереди его ждали долгие часы мучительной борьбы за жизнь и страшные поступки, прежде чем он снова сможет уснуть и забыться.

Будь он один в подземном убежище, которое теперь служило ему логовом, он спал бы круглые сутки — до того славного дня, когда уже не проснулся бы вовсе.

Но Аделия такого не позволяла.

— Вставай, — говорила она. — Выбирайся наружу. Найди еду. Оружие. Воду. Иначе не выживешь. Спящему волку мяса не достаётся.

Она не давала ему покоя — точно так же, как и до последней войны, перерезавшей человечеству глотку. Он всё делал ради неё. Уже много месяцев она не могла выйти из дома и была не в состоянии позаботиться о себе, поэтому он стал её сиделкой, слугой, её глазами и ушами во внешнем мире. В иные дни он ненавидел её так сильно, что любил. А в другие любил так сильно, что ненавидел.

Аделия.

Аделия.

Аделия.

Как бы ужасно всё ни было, она не давала ему остановиться. Вытаскивала из постели, следила, чтобы он набил желудок, и не позволяла натворить глупостей — например, съесть какого-нибудь облучённого зверя или напиться из колодца, отравленного ядовитыми стоками. Она заставляла его работать. Заставляла думать. И, Господи, да, она заставляла его двигаться. Он был заводной игрушкой, а ключ находился у неё. Каждое утро она вставляла его, туго заводила пружину — и он отправлялся исполнять её волю.

— Слава Господу, но, кажется, сегодня будет хороший день, — сказала она ему тем утром. — Если будешь делать, как я велю, случится что-нибудь хорошее, Вуди. А теперь ступай и сделай то, что должен. — Затем она криво ухмыльнулась иссохшим ртом и добавила: — И принеси мне девочку. Ты ведь знаешь, что мне нравится.

И, Господи ему помоги, он так и делал.

Найдя разрушенный дом, Вуди постоял перед ним, прислушиваясь к ощущениям, мысленно прощупывая окрестности в поисках опасности. Ничего. Пальто хлопало вокруг него, словно плащ, а визжащий ветер хлестал пылью. Он шагнул внутрь. Приятно было укрыться от бури. Казалось, она никогда не переставала носиться сквозь скелет города. Он оказался в наполовину обвалившемся холле. Вокруг косо нависали балки. В ушах всё ещё стоял стон ветра.

Сняв маску и перчатки, он сверился с маленькой потрёпанной записной книжкой. Нет, в этом доме он ещё не был. До войны в городе жило тридцать тысяч человек; теперь осталось несколько сотен. Домов предстояло обыскать ещё множество, хотя большинство из них ударная волна первой бомбы превратила в труху.

Засунув перчатки и маску в кожаную сумку, он достал фонарик и начал поиски. Большая часть дома ещё стояла, хотя под напором ветра зловеще скрипела и, казалось, шевелилась вокруг него. Аделия снова и снова предупреждала, чтобы он не угодил где-нибудь в ловушку.

Провалишься сквозь пол, переломаешь свои дурацкие ноги — и что тогда будет со мной? Я останусь совсем одна. Без твоей помощи мне уже никогда не стать целой.

Не то чтобы сейчас она была особенно целой. Она всегда была немного не в себе, немного невротичной. Семейное. И уж точно не стоило вставать ей поперёк дороги…

Чёрт. Гремучник.

Свободная рука тут же метнулась к револьверу тридцать восьмого калибра у пояса.

Снаружи раздалось низкое, жуткое шипение — мимо дома двигалось нечто большое. Оно гремело, как ромбический гремучник, но Вуди был уверен: это не змея. Что именно это было, он сказать не мог, потому что, слава богу, никогда не видел его во плоти. Оно скользило там, снаружи, с шорохом, от которого холод пробегал вдоль позвоночника. Гремя в буре, точно какой-то диковинный ударный инструмент — может, вибраслэп, — оно удалилось и исчезло.

Убрав револьвер в кобуру, Вуди дрожащей рукой вытер пот с лица. Там, снаружи, рыскало немало кошмарных тварей, вынюхивая добычу, но больше всех его пугал гремучник.

И правильно, да-да, правильно — он ищет тебя.

Вуди выбросил эту мысль из головы.

Наверху почти всё было разгромлено, и рыться там не имело смысла. Слишком опасно.