Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Склянку с солью Вертоградова я достал из-за пазухи и отдал ему. Виллие вынул пробку, понюхал и закупорил её снова.

— Её я заберу, — сказал он и кивнул на корзину. — И эти тоже, все до одной. Если дело дойдёт до суда, лучше им лежать у меня под печатью. А те, что с Миллионной, мой человек довезёт прямо ко мне.

— А Вертоградов? — спросил я.

— Ловить его пока не за что. Продавал купец. А Мейер ваш пошёл к нему сам. — Виллие сжал губы. — Оранжерею я велю опечатать на рассвете. Больше пока ничего.

— На Аптекарский я с ними поеду, сударь, — сказал мне Ширяев от двери. — Оранжерея не генеральский дом, туда и меня пустят. А дело с моей части началось, мне и глядеть.

— Он не остановится, Яков Васильевич, — сказал я. — К Новому году он понесёт свою соль в Академию.

— Знаю. — Виллие натянул перчатку. — Я на своём веку таких навидался. Только у этих обычно не бывает головы. А у вашего, по всему видно, есть. В Академии головы ценят, и ежели его соль там примут, спорить вам с ним придётся уже не в полиции.

Чиновник, которого Виллие отрядил на Миллионную, заехал ко мне в третьем часу. Пять склянок он вёз к Виллие под печатью, а шестой при нём не было.

— Отставной генерал Луговской, — доложил он. — Восемьдесят лет, ночами не спит и порошки пьёт, когда проснётся. Принял свою долю ещё в десятом часу вечера. Теперь не добудиться!

Оставить Мейера я не мог. Пульс у него только-только встал на сорока четырёх, и всякая минута решала, куда он двинется дальше. Тогда я сел к столу и написал наставление на одном листе, крупно и по пунктам, чтобы понял всякий, кто хоть раз брал в руки ланцет.

«Тепло к бокам и к ногам. Ноги выше головы и туго в холст, от ступней до паха. Класть на бок. Белладонны по три капли под язык, не чаще раза в полчаса и не более пяти раз. Пульс и дыхание считать всякую четверть часа. Перестал дышать, вдувать ему воздух мехами, хоть каминными, кончик обмотав тряпицей и вставив в угол рта. Губы прижать вокруг кончика, нос зажать. Нажимать тихо, на четверть хода, раз на пять счётов. Салтыков».

Ручные мехи, которыми в аптеке раздували угли под кубом, я велел сторожу принести и положить на лавку у койки Мейера. Что я написал для генерала, то должно было лежать под рукой и у меня.

Плетнёв с Терентием уехали с моим листом к генералу, и в комнате мы остались втроём, я, Кологривов и Мейер.

В четвёртом часу Карл Фёдорович Мейер перестал дышать.

Кологривов первым увидел, что грудь у него под шубой больше не поднимается, и вскочил так, что опрокинул табурет. Я поднёс к губам Мейера гусиное перо со стола, и пух на пере не шелохнулся. Пульс под моими пальцами ещё бился, редко, тридцать с небольшим, а дыхания не было. Давить ему на грудь, как тогда на Фонтанке, было незачем, сердце справлялось само. Ему нужен был воздух.

Мехи лежали на лавке, там, где их оставил сторож. Нос у Мейера заложило ещё с вечера, и через ноздрю мехи дули бы впустую. Кончик я обмотал платком, сдёрнутым с шеи, и вставил старику в угол рта. Кологривов по моему слову запрокинул ему голову, ладонью прижал губы вокруг кончика, а пальцами зажал нос.

— Мехами? — Кологривов уставился на меня. — Живому человеку?

— Англичане так утопленников отхаживают, лет тридцать уже, — ответил я. — Только тише, чем они. Держите крепче!

Жал я вполсилы, на четверть хода, и не сводил глаз с груди. Поднялась на палец, и хватит. Нажми я сильнее, и воздух уйдёт старику в живот, а то и порвёт ему лёгкие. Я отпускал, грудь опадала сама, и я считал про себя до пяти, как считал когда-то на учениях в другом своём веке. Кологривов свободной рукой щупал Мейеру жилу на запястье и шёпотом говорил мне пульс.

— Тридцать два… Тридцать… Тридцать четыре, сударь!

«Меня не жалко», сказал мне этот старик в субботу у кладбищенской ограды. А мне его было жалко так, что я дышал за него этими мехами и не смел остановиться.

Сколько это длилось, я потом вспомнить не смог. Свеча на столе успела оплыть на палец, пальцы мои на рукоятях свело, и Кологривов тронул меня за плечо.

— Дайте я, сударь. Руки у вас уж не держат.

Мехи я отдал ему и показал меру ещё раз, не больше четверти хода. Сам я встал к изголовью, взял голову Мейера так, как держал её Кологривов, и стал считать вслух, а старый лекарь жал по моему счёту, сопя от усердия, и всякий раз косился на грудь, поднялась ли.

Потом Мейер вздохнул сам, раньше, чем Кологривов успел нажать. Я вынул у него изо рта кончик мехов, отнял руку от его лица и услышал второй вдох, хриплый и с присвистом.

— Дышит, — сказал Кологривов и вытер лицо огромным клетчатым платком. — Дышит, сударь. Живой!

Ноги меня больше не держали, и я сел прямо на пол, спиной к печке.

Терентий вернулся в шестом часу, с инеем на бровях, и с порога поднял руку, прежде чем я успел спросить.

— Живой генерал, барин! Выпил он, слава Богу, один только гран, остальное просыпал на одеяло. Пульс до сорока шести падал, а теперь держится на сорока восьми. Мы всё сделали по вашему листу, как там написано. Дышит он ровно, а на голос веки у него дрожат. Плетнёв при нём до вечера останется.

Наставление, которое я написал за десять минут на краю стола, держало теперь живым человека, которого я в глаза не видел. Плетнёв с Терентием сделали всё сами, по одному моему листу. Только тут я заметил, что дышу полной грудью, впервые за всю эту ночь.

Двадцать склянок из двадцати, сосчитал я про себя. Ни один старик в Петербурге этим утром соли Вертоградова не примет.

* * *

На рассвете над Литейной зазвонили к обедне. Город праздновал рождение государя, и колокола били со всех сторон разом, а я сидел у постели и считал Мейеру пульс.

Ударов я насчитал теперь пятьдесят два. Ртуть показывала девяносто пять на шестьдесят, и руки у Мейера потеплели до самых ногтей.

Глаза он