Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Голубчик… — прошептал он. — Числа записали?

— Все до одного, Карл Фёдорович, — ответил я, и голос у меня сел. — И ваши, и наши. Ефрем Данилыч ни одной четверти часа не пропустил.

Мейер помолчал, глядя на меня поверх носа, по привычке, хотя очков на нём не было.

— Нарушил я обещание, — сказал он наконец. — Сердитесь?

— Сержусь, — ответил я. — Только сердиться на живого куда приятнее.

— А я сержусь вдвойне, — проворчал Кологривов со своего табурета, не открывая глаз. — Шашки за вами, голубчик, не забудьте.

— Зачем же вы к нему поехали? — спросил я.

— Он сказал, что старикам даст по два грана. — Мейер облизнул сухие губы. — Кто-то же должен был узнать, много это или мало, покуда не поздно. Вот я и узнал. Велика у него мера, голубчик, во много раз. Я это понял, когда уже не мог встать.

Он закрыл глаза, и я решил было, что он опять уснул. Потом губы у него шевельнулись снова.

— Про вас он спрашивал больше, чем про меня. Кто у вас в доме да когда вы спите. Я, старый дурак, думал, это у него от учёного любопытства, и всё ему рассказал.

— Спите, Карл Фёдорович, — сказал я. — Теперь уж это не важно.

К десяти от Плетнёва прибежал ко мне посыльный с запиской. Генерал Луговской проснулся, выпил чаю и выбранил лакея за то, что тот пустил ночью в дом чужих людей. Пульс у него был пятьдесят четыре, и Плетнёв спрашивал, можно ли снимать с генерала холст. Я ответил, чтобы распускали понемногу, по витку в час.

Ширяев воротился к одиннадцати, красный от мороза. С рассвета он ездил на Аптекарский остров с чиновником из канцелярии Виллие и тамошним приставом и принёс мне оттуда на руках что-то рыжее, завёрнутое в шинель.

— Пусто там, сударь, — сказал он. — Ни хозяина, ни бумаг, кубы и те увезли. Печь холодная, вода в ведре замёрзла. А эта в клетке лежала, где он её оставил. Ещё бы час, и околела бы. — Он помолчал и прибавил тише. — А за оранжереей в снегу мы ещё двух нашли. Тех, видать, первых. Я, сударь, в полиции всякого насмотрелся, а чтобы живую тварь бросить в клетке и уйти, такого не видал.

Собаку я устроил на шубе у огня, и Кологривов принёс ей тёплого молока. Лакать она не стала, только лизнула мне пальцы шершавым языком.

— А это что за больной? — еле слышно спросил Мейер.

— Тоже его, — сказал я. — Ей повезло меньше вашего. Её он бросил в холодной оранжерее, а сам уехал.

Мейер вытянул из-под шубы худую руку, и я подвинул собаку ближе к койке, чтобы он достал до рыжего загривка.

Я смотрел на них обоих и думал, что человек, который её бросил, вчера так же записывал в тетрадь пульс Мейера. Живыми он не считал ни людей, ни собак, и годились они ему только на то, чтобы проверять на них меру. Собак он уморил и бросил, Мейера едва не убил и ни о ком из них не пожалел.

И такой человек жил теперь в моём городе и варил соль из моего корня.

* * *

Домой я пошёл пешком, когда Мейера перенесли в палату, а Кологривов улёгся спать в аптеке, на той самой лавке. Собаку я нёс на руках, завернув в старый тулуп больничного сторожа, и она дрожала у меня под подбородком. Вечером я так и не отвесил больным их утренние доли корня. Николай Мироныч и мой больной из приёмного ждали их с рассвета.

Касьян, наш истопник, встретил меня во дворе с охапкой дров. Я прошёл в кабинет, к полке, где стояла склянка Янсена, и остановился.

Склянки на полке не было.

На её месте лежал медовый пряник, а под ним сложенный вчетверо лист.

— Касьян! — позвал я. — Где корень?

— Так вы ж сами за ним присылали, барин. — Касьян, вошедший следом, опустил дрова у печки. — Вчера в девятом часу человек пришёл, от вас, с запиской вашей рукой. Говорит, Карлу Фёдоровичу совсем худо, барин велел склянку с корнем в больницу. Я его в кабинет и пустил. Склянку он сам с полки снял, а на её место гостинец положил, барину, говорит. Записку вашу назад забрал. Барыни дома не было, Гришка с ней по кухням бегал. Я же грамоте не учен, руку вашу только и знаю. — Он вдруг замялся. — Только дух от него шёл чудной, барин. Нашатырный, у меня аж в носу засвербело.

Лист из-под пряника я развернул у окна.

«Господин Салтыков. Мера моя оказалась велика, теперь я её знаю и за то благодарю вашего Мейера. Корень ваш я взял себе. Идти вашим троим теперь не к кому, придут ко мне сами, как я и говорил. А нам с вами, сударь, в одном городе теперь тесно, и поглядим, кто кого. И. Вертоградов».

Пальцы у меня сами смяли край листа. Записки свои я вчера писал у него на столе, его карандашом, и он стоял у меня за плечом. Руку мою он видел. Прочёл он и то, что Настя с Гришкой уйдут на весь вечер по кухням, а я до утра просижу у Мейера, и что дома, значит, останется одна прислуга. Касьяну хватило записки, похожей на мою руку, и слов про Мейера.

Вот ведь гадкий человек…

Прежним моим врагам нужны были деньги или месть. Этому новому сопернику нужна была победа надо мной, и платить за неё он готов был чем угодно, хоть чужими жизнями.

Корня у моих троих больных теперь не осталось. Соль Вертоградова, все склянки до одной, Виллие забрал под печать, да и делить гран такой соли на сорок долей, не зная, ровно ли она сварена, я бы на живых людях не стал, после этой-то ночи. На одном же барвинке, это я знал ещё с понедельника, им до весны не дотянуть. Во всём Петербурге корень был теперь только у него.

Собака, которую я так и не спустил с рук, шевельнулась и ткнулась мне в ладонь холодным носом.

Чем мне теперь лечить Кологривова и Николая Мироныча, если весь змеиный корень в городе у человека, который даже собственную собаку бросил замерзать в клетке?

Что ж… Есть у меня одна мысль. Победить этого химика я в один заход не смогу.

Зато уже догадываюсь, как выйти победителем в первой нашей с ним войне!