Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Утром они её уже выпьют! — не выдержал я.

— Значит, утром мы всё и узнаем, — ответил Вертоградов и спрятал тетрадку в фартук.

Мейер лежал за рекой, в часе езды по льду, и пульс у него падал, хоть Кологривов и дал ему белладонны. А завтра на рассвете двадцать стариков по всему Петербургу достанут из-под образов свои склянки и примут по два грана той же соли, и где их искать, знал только казанский купец, которого я ни разу в глаза не видел.

До темноты оставался час. Останусь здесь вытрясать из Вертоградова купца, и Мейер может меня не дождаться. Уеду к Мейеру, и двадцать стариков до утра не найдёт никто.

Что же мне теперь делать?

Что бы я ни выбрал, кто-нибудь обязательно погибнет из-за этой сволочи.

Получается…

Выход есть только один.

Выход был один, и заключался он в том, чтобы делать оба дела разом.

Мейера, кроме меня, не вытащит никто, значит, к Мейеру еду я. Стариков же пусть ищут те, кто знает в этом городе каждую кухню и каждую будку, только расставить этих людей мне надо было сейчас же, пока не стемнело.

Бумага лежала у Вертоградова на столе, рядом с ретортами, и карандаш тоже. Я придвинул к себе лист и писал так быстро, как не писал рецептов даже под Пултуском.

Первую записку я написал Ширяеву, приставу нашей Литейной части, тому самому, с кем мы в августе вызволяли Настю. Утром по Литейной кто-то развозил на санях склянки, и будочники на углах не могли этого не видеть.

Вторую записку я писал Насте. Пусть берёт с собой Гришку и Елизара, моего пожилого ученика, с женой его Агафьей и обходит кухни. Кухарки на Литейной знают нас по запискам о здоровье прислуги, с которыми Елизар с осени ходит по домам, и всякую склянку с порошком от удара надо забрать у них до утра, сказав, что так велел лекарь Салтыков.

Виллие я написал короче всех. Яков Васильевич был главным медиком армии и лечил самого государя, и на Миллионной, где наша полиция не хозяйка, мне могло помочь только его слово.

Вертоградов стоял у меня за плечом и смотрел, как я пишу.

— Пишите, пишите, — сказал он. — Утром всё равно станет ясно, чья мера верная. Вы, господин Салтыков, жалеете всех подряд, от своего немца до последней собаки, оттого и бегаете. А я не жалею никого и потому всюду поспеваю первым.

— Потому вы и не лекарь, — ответил я, не поднимая головы.

Говорил он это всерьёз, и опаснее всего в нём было именно это. Злодеев, которые знают, что творят зло, я встречал в обоих своих веках. Этот считал себя правым и спал, надо думать, крепко.

Записки я сложил и отдал Терентию, моему помощнику при ртутной трубке. Ширяеву и Насте он отвезёт их сам, а записку для Виллие оставит в канцелярии у дежурного лекаря. Терентий выбежал, не дожидаясь второго слова.

Я взял со стола склянку с солью и сунул её за пазуху.

— Это моё! — Вертоградов шагнул ко мне.

— Это мой корень, — ответил я. — Пришлите за ним полицию. Ей тоже будет любопытно, отчего у вас в оранжерее не просыпаются собаки.

У двери я оглянулся. Рыжая собака в клетке у печи так и не подняла головы, только смотрела мне вслед из-под тяжёлых век, и бока у неё едва поднимались.

— За неё не тревожьтесь, — сказал Вертоградов, проследив мой взгляд. — Своё она отслужила.

Он засмеялся мне в спину, тихо, и смех этот я слышал, пока не закрыл за собой стеклянную дверь.

Сани понеслись по льду обратно, к Литейной, и всю дорогу я раскладывал в голове, что буду делать. Соль из змеиного корня отнимает у тела ту силу, что держит жилы тугими. Кровь от этого стекает в ноги и в живот, до головы её доходит мало, а сердце моего старика соль придавила тем же манером, и бьётся оно всё реже.

Лекарства, которое вернуло бы эту силу разом, в этом веке нет. Значит, кровь мне надо поднимать самому, жилы сжимать снаружи, сердцу помогать белладонной и держать человека живым, пока соль его не отпустит. Самое страшное, сколько я помнил, проходит за сутки, если человека эти сутки удержать.

Целые сутки мне предстояло не отходить от Мейера ни на шаг. А двадцать стариков оставались на тех, кому ушли мои записки, и ничего лучше я придумать не мог.

* * *

Мейер лежал всё там же, в больничной аптеке, на лавке у шкафа со склянками, укрытый двумя шубами. Рядом на табурете сидел Ефрем Данилыч Кологривов, старейший наш лекарь и один из троих моих больных на змеином корне, и держал его за запястье. Плетнёв, лекарь, который ходил у меня в больнице вторым, грел у печки кирпичи.

— Приехал он в одиннадцатом часу, весёлый, — заговорил Кологривов, едва я вошёл. — Сел в аптеке за свои листы и велел никого к нему не пускать. Жилу себе по часам считал и записывал, сторож видел. А во втором часу тот же сторож нашёл его вот так, на лавке. Пульс сорок был, как Терентий уехал, потом тридцать восемь. Белладонну я ему давал два раза, по пяти капель, под язык. Подымается и опять сходит! Дальше, сударь, я не знаю, что делать. Боюсь дать лишнего. Потерять его боюсь…

Он протянул мне лист, исписанный рукой Мейера, мелко и аккуратно, как Мейер писал всегда. Ещё у Вертоградова, поутру, старик записал себе шестьдесят восемь ударов. В одиннадцать часов вышло пятьдесят шесть, в полдень сорок восемь, и против этой строки он приписал по-латыни, что клонит в сон и закладывает нос. Последняя строка обрывалась на цифре «4», и перо от неё съехало вниз, через весь лист.

Лицо у Мейера было серое, губы бледные, а нос заложило так, что дышал он ртом, редко и мелко. Я приподнял ему веко. Белок под ним налился кровью, а зрачок оказался с маковое зерно. Руки у него были холодные до самых локтей, и вдохов я насчитал восемь в минуту, вдвое меньше нужного.

— Прибор сюда! — велел я Плетнёву. — Мерить будем всякую четверть часа.

Плетнёв крутил винт, рукав на руке Мейера надувался туго, ртуть ползла вверх, а я слушал трубкой на