Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
Можно сказать, что он за этот короткий срок стал мне не только коллегой и наставником, но и добрым другом.
Корзину барвинка мы привезли на Мещанскую в седьмом часу, и Лемке до полуночи варил из листьев отвар. Вышел он горький, тёмно-зелёный, и силы в нём было немного. Только другого моста до весны у меня не было.
* * *
В понедельник в приёмном Мариинской мерили всех троих моих больных в один день. С воскресенья корня они получали вдвое меньше прежнего, а к нему трижды в день по ложке отвара из барвинка.
Прибор для напора, ртутную трубку с винтом и рукавом, мастера собрали мне ещё весной, и теперь Терентий крутил винт, рукав на руке у Кологривова надувался, и ртуть ползла вверх, а я слушал трубкой на сгибе локтя, когда стукнет первый удар и когда стук пропадёт, и называл числа. Мейер записывал их в лист.
— Сто пятьдесят на девяносто пять, — сказал я. — Держится, Ефрем Данилыч.
— Держится, — проворчал Кологривов, опуская рукав. — Корня вы мне, сударь, урезали вдвое, а взамен поите травой с немецких могил. Дожил я, старый лекарь.
— Немцы народ аккуратный, — ответил я. — Дурного на могилы сажать не станут.
— Траву вашу я выпью. — Кологривов похлопал себя по карману. — А белладонну с углём, как и весной, ношу при себе. Мало ли что вам ещё в голову взбредёт.
Третий мой больной из приёмного выпил свою ложку отвара молча и только сморщился. Напор у него за два дня не сдвинулся ни вверх, ни вниз, и я записал это как удачу.
Николай Мироныч приехал к полудню, в лисьей шубе, и, прежде чем сесть к прибору, перекрестился на ртутную трубку, как крестился на неё у себя в конторе. Числа у него тоже держались. Записку мою про Бухару он прочёл ещё в субботу и теперь хотел знать одно.
— Кто, Лекарь? — спросил он, закатывая рукав.
— Химик, Вертоградов, — ответил я. — Живёт на Аптекарском острове, в старой оранжерее в Аптекарском огороде.
— Купец купцу не откажет. — Николай Мироныч хмыкнул в бороду. — Я его казанцу втрое дам, а корень будет у вас к Рождеству.
Мейер, по своему обыкновению, записал на краю листа и адрес, рядом с моими числами. Когда купец ушёл, он помолчал над листом и спросил меня, не поднимая глаз.
— А ежели он её уже сварил, голубчик? Соль-то?
— Тогда тем более никому ни грана, — ответил я. — И вам тоже. Дайте мне слово, что сами пробовать не станете.
— Даю, голубчик. — Мейер глядел в пол, и голос у него был ровный. — А сами вы когда спали? У вас в кабинете третью ночь лампа горит, мне Терентий сказывал. Нас вы лечить станете, а вас кто будет лечить?
Ответа он ждать не стал, сдвинул очки на лоб и ушёл в женские палаты.
Барвинок держал, только мост этот был узкий, и стоять на нём до Крещения моим троим было опасно. Если купец корня не выкупит, ехать на Аптекарский придётся мне самому.
* * *
В среду за завтраком Устинья поставила передо мной гречневую кашу с грибами и объявила, что завтра Спиридон-поворот, солнце на лето, зима на мороз. Настя дождалась, пока она уйдёт, и отодвинула свою чашку.
— Вчера на Литейной приказчик носил по домам подписной лист, и кухарка одной генеральской вдовы позвала Агафью поглядеть, — сказала она. — На порошок от удара, по десять рублей склянка, раздавать после Нового года. Приказчик всем вслух читал, что порошок этот сделан по способу господина Салтыкова, тем и уговаривал. Подписались уже человек двадцать, всё старики, кухарка строки считала. Только лист он в тот же час унёс, а читать кухарка не умеет, так что кто подписался, никто не скажет.
Ложка стукнула у меня о край тарелки. Выходило, что моим именем он сбывает старикам свою соль, и если хоть один из них не проснётся, в Петербурге скажут, что его уморил лекарь Салтыков.
Тут же Гришка принёс мне две записки. Первая была от Николая Мироныча, писанная крупно, по-купечески, и запятых в ней не нашлось ни одной.
«Лекарь. Казанца не сыскал. Ездил к самому химику. Втрое давал. Не продаёт ни за какие деньги. Сказал что Салтыков сам к нему придёт. Н. М.»
Вторую прислал Никитин из гренадерской роты, и её я прочёл с удовольствием, какого за всю эту неделю не помнил. В субботу обе команды впервые встали на одни весы при обоих унтерах. Мои рекруты прибавили за неделю по два с половиной фунта, гренадеры Голенищева по полфунта, и капитан, по словам Никитина, велел перевесить всех заново, а после проверить гири.
— Еду к нему, — сказал я. — Нынче же. Гриша, беги в Мариинскую, скажи Мейеру и Терентию, что я на Аптекарском, у Вертоградова, и к вечеру вернусь.
— Одного я вас к такому человеку не пущу, Михайло Алексеевич. — Настя поднялась из-за стола. — Возьмите хоть Касьяна.
— Печи пусть Касьян топит, — ответил я. — Я еду разговаривать. Двадцать стариков с его порошком для меня теперь страшнее, чем мои трое на одном гране корня.
Она посмотрела на меня, кивнула и сама принесла мне шубу.
* * *
Сперва я поехал к Виллие. Торговать лекарством мимо аптек запрещено, и одно слово Якова Васильевича остановило бы подписку вернее любых моих уговоров. Только с утра он уехал во дворец, где назавтра праздновали рождение государя, и в канцелярии у него я прождал до второго часа, пока дежурный лекарь не сказал, что раньше вечера Яков Васильевич не вернётся. Записку я ему оставил и поехал на Аптекарский.
Извозчик довёз меня по льду через Неву и Невку до Аптекарского острова к третьему часу. Аптекарский огород лежал под снегом, и из сугробов торчали только длинные стеклянные спины оранжерей. В крайней, у самой Карповки, стёкла запотели изнутри, и над трубой шёл дым.
Внутри пахло нашатырём и спиртом так, что у меня защипало глаза. Под стеклянной крышей, где летом, видно, зрели лимоны, стояли медные кубы, а длинный стол был заставлен ретортами и воронками.
Хозяин поднялся из-за стола мне навстречу и руки не подал. Был он высок и сутул, лет под тридцать, в сюртуке, лоснившемся на локтях, и в прожжённом