Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
— А сахар? — спросила Настя.
— Сахар к Рождеству подскочит — это как пить дать. — Брагин отхлебнул с блюдечка. — Берите голову нынче, сударыня: послезавтра будет поздно.
— А мундирное сукно вы сами в Комиссариат ставите? — спросил я.
— Ставил, сударь, да бросил. В Комиссариате, коли не поклонишься, и аршина не примут. Кто кланяться умеет, тот и ставит. — Он хмыкнул в бороду. — Вон кожевник Пестерев который год подошву на гвардию ставит, и приёмщики у него, сказывают, на всё согласные.
Лицо у меня не дрогнуло, только пальцы в рукавице сжались сами собой. Фамилию эту я вычитал в сундуках покойного приёмщика Веженского, и кто прикрывает Пестерева в Комиссариате выяснял теперь Андрей. А купец помянул его между сахаром и индиго, так, будто мы говорили о погоде.
— И ещё, сударь. — Брагин понизил голос. — Мальчик у меня новый, товар по домам разносит. Коли нет вашей записки, что здоров, его на Литейной и на порог не пускают. Не напишете?
— Пришлю ученика осмотреть, а записку подпишу, — ответил я.
Записка моя о здоровье прислуги шла теперь с барских кухонь к купцам, и писать её всякий раз от руки становилось долго. Дозволение на печатный бланк мог выхлопотать Полторацкий, под чьим покровительством печатались когда-то мои листки об угаре.
Из Гостиного двора я повёл Настю через Невский, к армянской церкви. Там, в конторе над лавкой с шёлком и пряностями, сидел человек, к которому у меня было дело поважнее свадебного платка.
Ованеса Аветовича Мирзоева, по-нашему Ивана Аветовича, я знал с весны. Свёл меня с ним Николай Мироныч, купец первой гильдии, которого я лечил от напора крови, тот самый, с кем мы в первую мою зиму на паях скупали хинную кору. У купца удар тогда уже раз стучался в дверь. А у старого Ефрема Данилыча Кологривова, нашего лекаря из Мариинской, удар уже стоял на крыльце, и мне был нужен корень, какого в столице не водилось.
Корень этот, индийский, змеиный, звался у них сарпагандхой. В моём веке из него сделали одно из первых настоящих лекарств от высокого давления. Напор он сбивал исподволь, неделями, зато верно. Настя срисовала его для меня из старой голландской книги в Академии наук, а Мирзоев, увидев рисунок, узнал траву с первого взгляда, потому что родня его жила в Мадрасе, в самой Индии.
Предлагал он мне три дороги, и быстрее всех была морская, на английском корабле, через Лондон. Я выбрал ту, что наверняка. Человек Мирзоева в Бухаре покупал корень у тамошних индийских купцов и отправлял с караваном на Оренбург, а срок мы положили к Рождеству. А до каравана я отыскал у старого голландца Янсена, в аптеке на Третьей линии, под пыльным чучелом крокодила, полфунта того же корня, пролежавшего в склянке сорок лет. Пили его с весны четверо моих больных, а нынче — трое, и Кологривов с Николаем Миронычем среди них.
Мирзоев принял нас наверху, среди ковров. И кофей, как и весной, подали в крохотных чашках, чёрный и такой густой, что у меня с первого глотка запершило в горле. Узнав, что корень рисовала Настя, армянин поклонился ей так низко, что она покраснела.
— Весной вы мне велели везти сушей, господин лекарь, — сказал он, когда мы сели. — Николай Мироныч тогда на вас косился, да и я, признаться, тоже. А нынче англичан в Кронштадте нет, и морем я бы вам из Мадраса и щепотки не привёз.
— Где же нынче караван? — спросил я.
— Должен был встать в Оренбурге в ноябре. От Бухары туда два месяца с лишним, коли киргизы не шалят. — Мирзоев покачал седой головой. — Нынче всё пошло сушей. Что прежде везли из Индии морем через англичан, теперь потащат на верблюдах. Через Персию же дороги нет: там война.
— А верблюды и зимой ходят? — спросила Настя.
— Ходят, сударыня. Верблюду мороз нипочём, ему вода дороже.
— У меня старого корня осталось недели на три, — сказал я.
— Письмо из Оренбурга жду со дня на день. — Мирзоев отставил чашку. — Коли Бог даст, к Святкам корень будет у вас. Целым, с веткой в каждом тюке, как вы велели.
Условие это я поставил ещё весной. Порошок не проверишь: намолоть в него можно что угодно. Целый корень с веткой и цветом всякий аптекарь сверит с рисунком Насти. Только до Святок трёх недель мне не хватало дней на пять, и где-то между Бухарой и Оренбургом шёл по снегу караван, от которого зависел напор крови троих моих больных.
* * *
На Николу зимнего, в пятницу, к нам во двор въехали сани московского обоза, что шёл в столицу по первопутку. Обозный привёз от отца длинный лёгкий свёрток в холстине, и Мартын внёс его в переднюю, стряхивая снег с бороды. Сам он в тот день торопился к землякам-ярославцам на никольское пиво, и я его отпустил.
Антоновку с грушовкой отец прислал нам через неделю после Покрова, и мы тогда же зарыли их в погребе во влажный песок, дожидаться апреля и нашей старой яблони. Теперь в холстине, когда я её развернул, лежал один-единственный пучок прутьев, переложенный мхом, с красной ниткой, и при нём записка.
«Дослал с той, что на рогатине. Прививать с прочими. А. С.».
— Опять две строки, — сказала Настя, заглянув мне через плечо. — Стало быть, это вам. А что за рогатина?
— Варенька летом напомнила. — Я взял пучок в руки. — Мальчишкой я полез на одну нашу яблоню за последним яблоком, под самую макушку, и сорвался. Сломал руку, а отцу сказал, что упал с крыльца, чтобы он яблоню не срубил. Отец всё понял и неделю со мной не разговаривал. Потом подпёр её рогатиной, и она так на рогатине и стоит.
Пальцы мои сами легли на левое запястье, где под кожей прощупывался бугорок старого перелома.
Настя долго молчала, глядя на красную нитку.
— Он вам этого никогда не скажет, — проговорила она наконец. — Вот и прислал черенок.
Пучок я снёс в погреб сам и зарыл в песок рядом с октябрьскими, под дощечку, которую Настя воткнула над ними. Устинья, крестясь на пороге, велела Касьяну на черенки не глядеть, иначе завянут, и старый солдат, усмехнувшись в усы, спустился посмотреть на них нарочно.
Вечером, когда дом утих, я отвесил у себя в кабинете на