Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Мяса в пост мои рекруты не видели. Ещё в октябре я обещал полковому батюшке, отцу Ионе, что в Рождественский пост котёл у меня будет рыбный, со снетками, грибами и горохом, и слово своё держал. Только мелкую навагу приходилось рубить с костями, а после выбирать их из каши по одной.

— Два часа на одну рыбу, ваше благородие, — пожаловался Лаптев, не поднимая головы. — Да кости выбирать. Пирог с костью солдату в горло встанет, а отвечать мне.

Никитин, со вторника ходивший к гренадерам Голенищева, накануне жаловался мне на то же самое. Ртов у него было сто с лишним, и рубить на них рыбу — а после Рождества печёнку — его кашеварам пришлось бы с ночи до ночи. Кости Лаптев выбирал и кидал в ведро, а мне было их жаль. В них сидела та самая известь, которой недоставало костям моих рекрутов, и если смолоть их мелко, выбирать бы ничего не пришлось.

Сергей влетел в светлицу, не стряхнув с сапог снега, и рекруты повскакали с нар.

— Перебежчик твой Никитин! — объявил он с порога. — Голенищев за обедом хвастал, что купил у тебя лекаря за сто рублей. Весь полк смеётся.

— Купил он у меня ученика на четыре месяца, — ответил я. — И благословил его я сам.

— Сам? — Сергей потёр шрам над бровью. — Михайло, ты в своём уме? Он же им всё расскажет!

— Пусть рассказывает. Зато весной Виллие получит два листа вместо одного, и государь увидит, что моё дело годится не для одних моих двадцати. — Я подал ему лист, изрисованный за утро. — А теперь глянь-ка сюда.

Лист он повертел так и этак.

— Это что ещё за пушка?

— Машина. Для рыбы.

— Рыбу молоть? — Он посмотрел на меня, потом на Лаптева над корытом и махнул рукой. — Делай что хочешь. Только Голенищеву нашей машины не показывай.

— Ему первому и покажу, — сказал я.

Шамшева я застал после обеда в мастерской за Рогаткой, над трубками для парижского мастера Ривьера. Порфирий Данилович оглядел мой рисунок, не вставая от станка, и вернул его мне.

— Недосуг, барин. Мне к Пасхе три сотни трубок сдавать, а и половины нет.

— Тут и точить почти нечего, Порфирий Данилович. Труба, в трубе винт, на конце нож крестом и решётка с дырами. Винт сам тянет рыбу к ножу, нож режет, а решётка пропускает, что нарезано.

Шамшев, уже взявшийся было за резец, положил его обратно на верстак.

— Винт, говорите? — Он взял у меня рисунок второй раз и поднёс к окну. — Рыба по винту пойдёт, как вода по винту Архимеда. Только виток надо шире, не то забьётся.

— Шире, — согласился я.

— Винт я навью из полосы на стержень, — пробормотал он уже себе. — Нож закалю сам. Решётку пусть пробьёт кузнец. Трубу возьмём медную, а лудить… Мироныч!

Звать старика Шамшеву пришлось в левое ухо, правым Мироныч не слышал. Выслушав, он долго гладил ладонью мой рисунок, как гладил медь, прежде чем за неё взяться, и я ждал.

— Полуду положу в два слоя, — просипел он наконец. — Чтоб медью нигде не отдавало.

В пятницу машину привезли в слободу на санях, завёрнутую в рогожу, и Мироныч сам привинтил её к краю стола. Труба вышла короче локтя, лужёная до блеска, с воронкой наверху и с рукоятью сбоку, и рекруты обступили её, оттирая друг друга плечами. Никитин, позванный мною от гренадер, встал у печи и снял шапку.

— Рыба не червяк, чтобы её через дырки давить, — мрачно сказал Лаптев и перекрестился.

Навагу он, однако, в воронку положил сам и сам взялся за рукоять. Винт заскрипел и встал, Мироныч подтянул нож, Лаптев налёг снова, и из решётки поползла серая рыбная каша с мелкой крупой смолотых костей. Щепоть её я растёр между пальцами, и кости в ней почти не кололись.

— Теперь и рыба у нас по уставу, ваше благородие, — объявил Федот. — Строем и через решётку.

Хохотали все, даже Дятлов. Минька тут же выпросил у меня рукоять, крутил её до седьмого пота и только тогда уступил Антипу. Тот завертел винт, как ворот на барже, и Дятлову пришлось на него прикрикнуть. К обеду Лаптев напёк рыбных пирогов на всю команду, и даже тихий Савка съел два.

К вечеру от Голенищева прибежал денщик с запиской и с деньгами. Капитан просил две такие машины для своей роты и платил вперёд. Деньги я в тот же вечер отвёз Штоссу, и Иван Георгиевич, записав их в денежную тетрадь двора, впервые за всю осень мне улыбнулся.

Лаптев к ночи окрестил машину мельницей, и спорить я не стал. В моё время её звали мясорубкой и держали в каждой кухне, только кашевару знать об этом было незачем.

* * *

В субботу мы с Настей поехали в Гостиный двор за подарком Глаше к свадьбе. Сани шли Невским, мороз щипал мне щёки, и Настя всю дорогу рассказывала про кухни, по которым ходила с Елизаром всю неделю.

— У Хотяинцевой кухарка выпила первую ложку сама, при всех, — смеялась она. — Сказала, раз генеральскому сыну можно, так и ей не повредит. А в одном доме прачка потребовала, чтоб ложка была серебряная, как у графини. Елизар сбегал к нам за серебряной, и она дала ребёнку и слова не сказала.

— А что Агафья?

— Ходит теперь со мной по соседкам сама. Ей верят больше, чем мне.

Гостиный двор встретил нас холодом под сводами и криком сидельцев. Приказчики в рукавицах стояли у дверей лавок и зазывали всякого, кто проходил мимо, хозяева сидели в глубине, в шубах, и пили чай с блюдечек, дуя на кипяток, а я сразу пожалел, что не надел второй шарф.

Нефёд, жених Глаши, служил приказчиком в суконной линии и разглядел нас издали. Покраснел он до ушей, как в тот вечер, когда сватался, и бросился к нам, позабыв про покупательницу, а я подумал, что Глаше с ним повезло.

Хозяин его, купец Брагин, Ферапонт Евграфович, вышел к нам сам в лисьей шубе до пят и с блюдечком чая в руке. Настя выбрала вишнёвого драдедама на платье к венцу и шёлковый платок, купец велел Нефёду отмерить с походом, а я заплатил, не торгуясь.

— Англичанин ушёл, сударыня, и нашему сукну нынче раздолье, — рассуждал Брагин, пока Нефёд мерил. —