Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Господин Салтыков, — сказал он и улыбнулся одними губами. — Я вас ждал. Только раньше, признаться. Мальчишка ваш хозяина за пряник продал, а вы всё до меня добирались. Садитесь, ежели найдёте куда.

Сесть было некуда. У печи, в клетке из ивовых прутьев, лежала рыжая собака. Голову она не подняла, только приоткрыла глаза, и веки у неё висели до половины, а нос сопел тяжело и заложенно. Такой же нос был у меня самого в ту белую ночь в Мариинской, когда я пробовал змеиный корень на себе.

Вертоградов снял с полки склянку и поставил передо мной. В ней лежала белая рыхлая соль с желтоватым отливом.

— Ваш корень, сударь, — сказал он. — Из сорока фунтов корня вышло полфунта соли. Вся его сила здесь, а грязь осталась в кубе.

Эту соль из змеиного корня добудут только через полтора века, в Швейцарии, и назовут резерпином. Поповский сын из-под Казани сделал то же самое здесь, в оранжерее, с медными кубами и купоросным маслом из москательной лавки. Умнее его я в этом веке не встречал никого, и от этой мысли мне стало холодно.

— Зачем вы скупили весь корень, Ипполит Мефодиевич? — спросил я.

— Затем, чтобы он был только у меня. — Вертоградов откусил от горбушки. — Корень этот вы ждали из Бухары, а приехал он ко мне. Ваши трое через месяц придут ко мне сами, больше им идти будет не к кому. Я на это и считал.

— А слух про мел в соли Лемке? — спросил я.

— Мой слух. — Он пожал плечами. — Мела там нет, зато грязи у немца хватает. Так что солгал я наполовину.

— Сколько вы даёте вашей соли? — спросил я.

— Два грана поутру. Столько, сколько вы давали корня.

Я посчитал в уме и в первый миг сам себе не поверил. Из сорока фунтов у него вышло полфунта соли, значит, в одном гране соли сидит сила восьмидесяти гран корня. Больным я давал корня по два-три грана поутру. Два грана соли разом давали столько, сколько больной выпил бы корня за добрых два месяца.

— Это в восемьдесят раз больше, чем можно! — сказал я. — Два грана такой соли уложат старика в сон, из которого он может и не выйти.

— Вздор. — Вертоградов кивнул на клетку. — Собака эта весит пуд, получила два грана и проспала сутки. Человек тяжелее вчетверо. Результаты лучше, чем с первыми двумя собаками.

— А первые две? — спросил я.

Он дожевал горбушку и вытер пальцы о фартук.

— Первые две не проснулись, — ответил он. — Тем я давал по пять.

Кулак у меня сжался сам, и разжать его стоило мне труда. На людей этот человек смотрел так же, как на собак в своей клетке, и при его голове опаснее его я в Петербурге никого не знал.

— От корня у иных приходит чёрная тоска, — сказал я. — Летом одна вдова на нём перестала вставать с постели и ожила, только когда мы корень отменили. Пульс он тоже урежает. Ваша соль сделает то же самое, только во много раз сильнее.

— Тоска от грязи в корне, сударь. Соль чиста.

— Это люди, Ипполит Мефодиевич. Старики. Им пяти гран не дашь, чтобы посмотреть, проснутся ли.

— Люди и есть то, на чём проверяют. — Вертоградов снова обтёр пальцы. — Собаки дешевле, только сказать ничего не могут. Вам, дворянину, этого не понять. Вам имя и деньги достались по рождению. Соль вашу из коры я разобрал за месяц, а вы её, говорят, полгода варили. Теперь Салтыков у меня в передней постоит. К Новому году соль моя ляжет на стол Академии, а к Пасхе её станут спрашивать в Берлине и в Вене, и звать будут солью Вертоградова.

— Продайте мне корня на троих, до весны, — сказал я. — Цену назовите сами.

— Корня нет. — Вертоградов кивнул на кубы. — Весь ушёл туда на прошлой неделе.

— Тогда остановите вашу подписку. Вы продаёте старикам эту соль моим именем.

— Подписку ведёт мой купец. Как ваш купец с деньгами ко мне съездил, мой и заторопился, боится, что вы ему торговлю испортите. — Вертоградов вынул из кармана часы и посмотрел на них. — Двадцать склянок развезли нынче утром по Литейной и по Миллионной. На каждой ярлык, два грана поутру, натощак. Завтра и начнут.

— Отзовите их, — сказал я. — Сегодня же.

— Не отзову. Мера проверена, и свидетель у меня есть, знающий. — Вертоградов улыбнулся. — Ваш же Мейер. Приехал ко мне нынче утром сам, спросил, по скольку я дам старикам, и принял при мне ровно столько, два грана. Записал себе время и уехал к больным на своих ногах.

Нынче утром, выходит, часов шесть назад, и соль в нём как раз набирала полную силу. Я повернулся к двери.

Распахнулась она раньше, чем я до неё дошёл. На пороге стоял Терентий с непокрытой головой, красный от мороза, и дышал так, что не сразу смог говорить.

— Барин! Карл Фёдорович Мейер не просыпается! Нашли его в аптеке на лавке, холодный весь, дышит редко, а зрачки с маковое зерно. Пульс тридцать шесть. Ефрем Данилыч ему белладонны дал, поднялось до сорока, и опять падает. — Терентий сунул мне сложенный листок. — Вот, у него на столе лежало.

«Голубчик, не сердитесь. Нарушу я данное обещание. Пробую на себе первым, меня не жалко. Числа будут к вечеру. К. М.»

Слова эти он сказал мне в субботу у ограды, над барвинком. В понедельник он дал мне слово, что пробовать не станет, и глядел при этом в пол. В среду же поехал к Вертоградову сам. А мне его было жалко. Из всех людей этого века, кому я верил, первым был он, старик с очками на лбу, который в мой первый день взял меня с собой в палаты.

Вертоградов тем временем достал из фартука тетрадку и карандаш.

— Шесть часов от приёма, тридцать шесть ударов, — пробормотал он, записывая. — Любопытно. У собаки выходило сорок пять.

Тетрадь лежала раскрытой у меня под рукой. Под строкой «собака рыжая, пуд, два грана» стояла свежая строка «Мейер, два грана», и против неё время.

— Да не смотрите вы так, господин Салтыков. — Вертоградов поднял на меня свои белёсые глаза. — Он сам просил. Сказал, что его не жалко.

— Список, — сказал я. — Кому развезли склянки?

— Список у купца, а купец мой в городе, и где он,