Тени теней - Игорь Шанин
А потом из-за наших спин вытягиваются еще руки, чтобы прикоснуться к дверной створке. Их четыре, черные как смоль и бесплотные как утренний туман. Широко раскрытыми глазами я наблюдаю, как пальцы, сочащиеся черным дымом, сливаются с ржавым металлом, впитываются в него как разлитое вино в скатерть. Хочется обернуться, чтобы увидеть демонов, но каждая мышца в теле парализована страхом. Ушей касается мерный ровный гул. Поначалу слабый и далекий, с каждой секундой он становится все оглушительней. Дверь под пальцами крупно дрожит, и сквозь гул я различаю крик. Кто кричит? Вера? Анжелика? А может, это я?
Каждый символ в подвале — на стенах, полу и даже потолке — вспыхивает белым сиянием так, что сразу становится светло как днем. Щурясь от непривычной яркости, я различаю, как черные ладони, наполовину погрузившиеся в металл, сжимаются в кулаки и тянут. Дверь неторопливо поддается, скрипят ржавые петли.
С трудом отняв руку от горячего металла, я отшатываюсь, едва удержавшись на ногах. Символы гаснут, гул сходит на нет. Дрожащей рукой поднимаю перед собой телефон с включенным фонариком. Вот оно — дверь открыта настежь, но за ней ничего. Только голая кирпичная стена.
Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из горла, но волнение медленно уходит как тучи, отгоняемые сильным ветром.
— Это шутка? — спрашиваю. — Дверь ненастоящая?
Оглядываюсь в поисках поддержки, но в подвале никого нет. Луч света выхватывает хлам и стены, но ни Багрова, ни Сажина, ни Анжелики.
— Вы где? — кричу. — Нашли время для пряток!
Никто не отвечает. Стиснув зубы, я разворачиваюсь к выходу и замираю как вкопанная. Лестница исчезла и раскрытый люк наверху тоже. Я одна в тесной каменной коробке под старым музеем.
— Эй, что происходит?
Фонарик в дрожащей руке выхватывает все меньше и меньше, тьма сжимает подвал в крепкий кулак. Задохнувшись от вновь нахлынувшего ужаса, я бегу в ту сторону, где была лестница, будто ее, ставшую невидимой, все еще можно нащупать.
Темнота сгущается, свет от телефона становится все слабее и слабее. Ступаю наугад, вытянув перед собой руки, прямо в непроглядную черноту.
— Есть тут кто-нибудь? — кричу. — Макс, ты где?
Иду так долго, что уже должна бы упереться в стену, но пальцы хватают только пустоту. Телефон теперь вовсе бесполезен — то ли села батарейка, то ли темнота оказалась неодолимой, то ли я просто ослепла.
Пол под ногами становится мягким, шаг за шагом продавливаясь все глубже. Ушей касается мерзкое чавканье каждый раз, когда подошва отлипает от земли. В какой-то момент я останавливаюсь, потому что идти дальше — все равно что ступать в болото. Совсем немного, и увязнешь так, что вовсе не выберешься. Надо обуздать страх и собраться с мыслями. Кто знает, быть может, происходящее — всего лишь видение вроде того, что посетило меня во время ритуала в квартире Анжелики.
Убрав беспомощный телефон в карман, я наклоняюсь и осторожно касаюсь земли. Что-то холодное и липкое пристает к пальцам. Подношу к носу и улавливаю запах серы.
Налетает легкий порыв теплого ветра, и тогда я различаю что-то красное наверху. Оно неторопливо разрастается и заполняет все небо, постепенно наливаясь густым сочным цветом. Темнота растворяется в зыбком красноватом свете. С облегчением разглядываю свои руки и ноги — значит, не ослепла.
Где бы я ни находилась, это точно не подвал музея: покуда хватает глаз раскинулась черная земля, а над ней парит багровое небо без солнца и облаков. Весь мир — сплошная гуашь, снизу черная, а сверху красная. До сознания заторможено доходят воспоминания о недавнем сне, где я барахталась в вязкой жиже. Я что, заснула?
— Надо проснуться, — бурчу под нос. — Надо скорее проснуться.
Щипаю себя за шею и тут же морщусь от боли, она яркая и совершенно реалистичная. Что дальше? Растерянно осмотревшись, все же делаю очередной шаг, и нога сразу проваливается по щиколотку. Черный кисель жадно хлюпает, не выпуская кроссовку, я развожу руки в стороны, чтобы сохранить равновесие.
— На помощь, кто-нибудь! — зову.
Крик улетает в пустоту, и, кажется, некому его услышать, но неожиданно раздается ответ:
— Здесь никто никому не помогает.
Тут же узнаю этот хриплый голос — именно им говорил Прокофий, когда мы сидели в кругу из свечей.
Что-то вылетает у меня из-за спины, проносится над головой и зависает на расстоянии вытянутой руки, чуть-чуть не доставая до земли. Это тень, что я несколько раз видела в зеркалах. Теперь она больше не прячется за мной, поэтому можно рассмотреть лучше.
То, что всегда казалось человеком, сложенным из черного дыма, на самом деле не совсем человек. Руки неестественно длинные, ниже колена, а пальцы больше напоминают тонкие лезвия или изогнутые когти. Шея загнута дугой так, что голова нависает над широкой грудью, почти касаясь ее подбородком. Вместо глаз — пустые провалы, дым уходит внутрь спиралями как два маленьких торнадо. Раньше, изредка наблюдая только в зеркалах, я воспринимала демона как видение или галлюцинацию, но теперь он пугающе реалистичен и близок. Это как если кто-то стучится в дверь посреди белого дня, а ты открываешь и видишь на пороге главного злодея из фильма ужасов, что был невыносимо страшным в детстве.
Невольно подаюсь назад, но нога прочно засела в черной грязи.
— Что происходит? — подаю голос, не отрывая глаз от демона.
— Вы открыли дверь и зашли внутрь.
У него нет рта, и хриплый голос, кажется, звучит прямо в моей голове.
— Значит, я в аду?
— Здесь только твое сознание.
В очередной раз осматриваю неизменные черные равнины и алое небо. Однотонные, без разводов и оттенков, они выглядят нарисованными в простейшем цифровом редакторе на компьютере.
— Ад — это пустыня? — спрашиваю.
— Ад — это хаос.
Земля в один момент становится жидкой как растаявшее желе, и я с головой проваливаюсь в теплую чернь. Она тут же устремляется в ноздри, уши и рот, а я отчаянно машу руками, пытаясь выгрести на поверхность. Неведомая сила тянет вниз, в глубь этого гудронового моря, воздух в легких стремительно кончается, а силы покидают тело. Инстинктивно я пытаюсь кричать, и жижа заполняет горло, обжигая нутро кислотным ядом.
Когда паника и отчаяние поглощают все без остатка, меня выбрасывает боком на что-то твердое так, что я вскрикиваю