Тени теней - Игорь Шанин

— Мы и собрались, а что толку? — отвечаю.

— Просто нужно изучить... ритуалы, — неуверенно бубнит Миша. — Наверное, все не так просто.

— Значит, все-таки будут жертвоприношения, — вздыхаю.

Когда мы отходим от музея, и покосившаяся ограда остается позади, поднимается ветер. Резкие порывы рвут кроны деревьев, маленькие яркие огоньки листьев кружатся над нами будто хищные птицы. Земля под ногами мелко дрожит, я различаю в пожухлой траве крошечные точки муравьев, в панике разбегающиеся в стороны. С каждым нашим шагом напряжение усиливается — воздух густеет и встает поперек горла так, что любой вдох дается с трудом.

— Ну все, тишина кончилась, — кричит Миша сквозь ветер. — Я позвоню!

Он торопливо семенит в сторону, и стихия тут же успокаивается, словно кто-то переключил телевизор с боевика на передачу про природу. Больше нет ни ветра, ни летающих листьев, только мы с Максом под холодным бесконечным небом цвета мокрого асфальта. Я рассматриваю щетину на его квадратном подбородке, миллионы маленьких жестких волосков.

— Не хочешь отвечать — сама у Ирки спрошу.

Он улыбается совсем легкомысленно — так не улыбаются те, кто чувствует себя в чем-то виноватым.

— Вот и спроси, — говорит. — Вы же подруги, почему нет?

***

Во сне я ступаю по черной земле, она пристает к босым ступням и тянется как растаявшая жвачка. Гудроновая пустыня растянулась на километры вокруг, куда ни глянь — только черная земля и багровое небо над ней. Мир из двух цветов, где ничего нет.

Иду быстрым шагом, чтобы не прилипнуть и не остаться здесь навсегда. Воздух теплый и пахнет серой, слабые порывы ветра то и дело играют моими волосами. Опускаю глаза и вижу, что я совсем нагая — кожа чистая и гладкая, кроме ступней — они сплошь измазаны липкой чернью.

Это сон, поэтому не страшно. Достаточно повернуться на другой бок, и видение прервется, сменится на что-то более яркое. Я просто иду вперед, в черно-красное никуда, и жду, когда это кончится.

Но оно не кончается. С каждым шагом земля все более мягкая и вязкая, я утопаю сначала по лодыжки, а потом по икры. Сердце стучит размеренно и громко, будто кто-то бьет в барабан. Черная грязь отпускает ноги с влажным причмокиванием, а при следующем шаге снова жадно заглатывает, только на этот раз еще глубже.

Проходит совсем немного времени, когда, застрявшая по колено, я пытаюсь вырваться и падаю. Земля липнет к груди, рукам и лицу. Пахнет гнилью и тленом, запах такой плотный, что превращает воздух в желе — он с трудом пробивается в ноздри и горло. Я открываю рот шире, пойманная в грязь как муха в банку с медом. Каждое движение оставляет все меньше свободы. Вскидываю глаза к красному небу, будто так можно обратиться к самой себе в реальном мире и крикнуть «проснись!».

Тут из-под земли, из-под слоя этой вязкой массы раздается крик. Я замираю, почти поглощенная густой чернотой, и прислушиваюсь. Крик повторяется, это кричит Миша Сажин. Кажется, он где-то внизу, его голос слышится будто сквозь километры тумана. Я едва дышу, пытаясь разобрать слова, но тщетно.

Земля идет волнами, меня крутит и накрывает, а снизу раздаются Мишины крики, и теперь к нему присоединяется новый голос. Макс? Макс там, внизу?

Набираю полный рот черной жижи и захлебываюсь, она течет из ноздрей, липнет к векам. Мой крик раздается снизу вместе с остальными, как будто я там, а не здесь. Пока черные волны топят и душат меня, я одновременно нахожусь с Максом и Мишей в другом месте. И кричу.

А потом к нашим голосам примешивается еще чей-то, но я не могу разобрать, чей.

***

Просыпаюсь от жужжания вибрирующего телефона. Рука инстинктивно проползает под подушку, пока сознание тяжело выныривает из черно-красного сумрака. Крики все еще стоят в ушах, но теперь смешались в единый гул так, что вовсе нельзя ничего разобрать.

Дисплей бьет по глазам светом, отображая Мишин номер. С третьей попытки ответив на звонок, я хриплю:

— Который час?

— Половина третьего.

Я бы много чего сказала, позвони мне Сажин обычной ночью в половину третьего. Но сегодня только рада, что выбралась из кошмара.

— Что тебе? — спрашиваю.

— Я гуглил эти символы, — шепчет Миша. — Ну, которые в подвале.

Эти пентаграммы и руны черной краской.

— Расшифровал?

— Очень приблизительно. Надо бы их сфоткать, но я туда больше не вернусь.

— Я тоже.

Глаза привыкают к темноте, и я различаю очертания стола и стопки учебников на нем. Как же я соскучилась по этой повседневности, пока утопала в черной грязи.

— Слишком мало информации, все только в общих чертах.

— И что там в общих чертах? — спрашиваю.

— Это что-то из ритуалов, которые проводят ведьмы и сатанисты.

— Разве ведьмы и сатанисты проводят одинаковые ритуалы?

Миша раздражается:

— Я полночи ковырялся в интернете не для того, чтобы ты перебивала меня тупыми вопросами.

В вопросе нет ничего тупого, но лучше придержать язык за зубами. Если этот замухрышка Сажин позволяет себе рявкать на меня, то новости у него действительно не очень приятные.

— Символы, которые я нашел, все направлены на связь с потусторонним миром, — постепенно успокаиваясь, продолжает Сажин. — Если учесть, что ритуалы были темные, то потусторонний мир в данном случае — это ад.

Перед глазами вырастают высокие фигуры в черных плащах, водящие хороводы в подвале старого музея. Потом в памяти всплывает недавний сон про черную землю и красное небо.

— А еще эта трава, — говорит Миша. — Ну, которая там везде разбросана. Она используется в сатанизме для ввода в транс, чтобы сознание проникло по ту сторону и смогло открыть проход изнутри.

— Какой еще проход?

— Проход в наш мир. Из ада.

В комнате так тихо, что я различаю, как стучит мое сердце, гулко и редко. Тук. Тук. Тук.

— Ты имеешь в виду, — говорю медленно, — что в музее кто-то пытался открыть вход в ад?

Миша невесело усмехается:

— Судя по тому, что теперь происходит, у них получилось.

Редкая березовая рощица на окраине города выглядит островком искусства в сером осеннем мире. Листва здесь особенно желтая, будто кто-то выкрутил яркость