Восьмое министерство - Константин Набутовский
Он усмехнулся.
— А потом как-то кто-то, не помню уже… да не важно, спросил меня: «А кто следит за тем, чтобы работники отдела сами не стали нарушением равновесия?»
— «Круговая порука мажет, как копоть»… И что вы ему ответили?
— Точно, «Наутилус», — сказал задумчиво Громов.
И, словно очнувшись от воспоминаний добавил:
— А ничего не ответил. Но тогда я впервые понял, что ответа просто нет.
Он снова замолчал, снова задумался.
— Вот поэтому я и сказал тогда эту фразу. Добро пожаловать в сопротивление. Потому что тут любой, кто задаёт вопросы, становится врагом системы.
Я посмотрел на него.
— Думаете, сейчас тут всё повторяется? Как тогда, при Брежневе?
— Не думаю, знаю. Раньше там мы искали преступников, а теперь, тут — тех, кто мешает статистике.
Он посмотрел в окно.
— Этот город живёт без преступлений, без конфликтов, без споров. Всё сглажено. Ровно. Но вместе с этим исчезли сомнения, несогласия, случайности… Люди перестали ошибаться — и перестали быть живыми.
— Город, где никто не ошибается? Да это не рай — это музей. В нём даже воздух архивный, — сказал я.
Он вздохнул.
— Точно подметил. А потому, Кеша, всё, что тут творится — это пожинание плодов ещё той системы, советской. Когда кто-то за всех решил, что идеал важнее человека.
Я усмехнулся.
— То есть, если я правильно понимаю, мы все сейчас — нарушение равновесия?
— Именно, — ответил он. — И пока нас принудительно не исправили, у нас есть шанс что-то сделать.
— А ведь «Скованные одной цепью» в чём-то и об этом городе, — сказал я задумчиво. — Тут все попали в круговую поруку и тем самым стали жертвой этой цепи. Ведь цепь — это в первую очередь связь, причем связь в обе стороны. Иногда песня объясняет эпоху лучше, чем любые учебники истории.
— Прав, даже не спорю, — как-то грустно ответил Громов.
Я достал смартфон, нашёл нужный плейлист и включил. Из динамиков зазвучала знакомая с детства музыка и голос Бутусова:
Круговая порука мажет как копоть
Я беру чью-то руку, а чувствую локоть
Я ищу глаза, а чувствую взгляд
Где выше голов находится зад
За красным восходом розовый закат
Скованные одной цепью
Связанные одной целью
Скованные одной цепью
Связанные одной
Здесь суставы вялы, а пространства огромны
Здесь составы смяли, чтобы сделать колонны
Одни слова для кухонь, другие для улиц
Здесь сброшены орлы ради бройлерных куриц
И я держу равнение, даже целуясь
На скованных одной цепью
Связанных одной целью
Скованных одной цепью
Связанных одной целью
Можно верить и в отсутствие веры
Можно делать и в отсутствие дела
Нищие молятся, молятся на то
Что их нищета гарантирована
Здесь можно играть про себя на трубе
Но как не играй, всё играешь отбой
И если есть те, кто приходят к тебе
Найдутся и те, кто придёт за тобой
Также скованные одной цепью
Связанные одной целью
Скованные одной цепью
Связанные одной
Здесь женщины ищут, но находят лишь старость
Здесь мерилом работы считают усталость
Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи
Здесь первые на последних похожи
И не меньше последних устали, быть может
Быть скованными одной цепью
Связанными одной целью
Скованными одной цепью
Связанными одной целью
Скованные одной цепью
Связанные одной целью
Скованные одной цепью
Связанные одной целью
Скованные…
Слушать «Скованных» в сером кабинете Хранителей Совести — это как смотреть на живой огонь в морозный вечер. Громов не проронил ни слова, пока из телефона звучала песня. Потом посмотрел на меня и тихо, жёстко сказал:
— Ну что, Иннокентий Сергеевич, разорвём эту цепь к чертям собачьим?
— А у нас есть другие варианты? — спросил я. — Разорвём, Иван Василич, ещё как разорвём. На отдельные колечки разорвём. Да ещё и переплавим нафиг.
— Ладно, давай и я поработаю немного, — сказал Громов и «завис» в своём терминале.
Минут через двадцать тихо скользнула дверь — вернулась Нина. На лице усталость, как после марафонского забега, но глаза светятся.
— Архипов подписал, — сказала она. — Сутки доступа, но без копирования