Восьмое министерство - Константин Набутовский

Нина снова попыталась вмешаться, но он поднял руку, не глядя на неё:

— Я слушаю только факты. Эмоции — не мой метод.

Потом снова посмотрел на меня:

— Вы появились под куполом — и система начала рушиться. Сначала — Арзамасцева и Левицкий, потом — Мещеряков, теперь Чайкина. Все — из первых. Все — из тех, кто знал вашего деда. И хорошо знал.

Он сделал паузу.

— Возможно, это совпадение. Возможно — нет. Но МИРА уже зафиксировала вас как центральный узел аномалии.

Эта фраза ударила точнее любого обвинения. Потому что в ней было слишком много правды. Я хотел возразить, но не смог подобрать слов. Факты действительно убийственная штука.

Волгин вздохнул.

— Не думайте, что я рад этому разговору, Иннокентий.

Он заложил руки за спину и прошёлся по кабинету.

— Я слишком хорошо знал вашего деда, чтобы верить в случайности. Он тоже когда-то говорил, что «совесть нельзя приручить».

Волгин подошёл ко мне вплотную, посмотрел прямо в глаза:

— Похоже, ваш дед был прав.

Архипов поднялся, хотел что-то сказать, но Волгин остановил его, снова подняв ладонь:

— Никто не выдвигает обвинений. Пока. Но расследование будет расширено. Не забывайте об оставшихся трёх из семи. До особого распоряжения — ограничить передвижение Серова. Все контакты — под наблюдение.

Потом посмотрел снова на меня, уже мягче, почти с жалостью:

— Иногда система наказывает не виновных, а тех, кто напоминает ей о прошлом.

И быстро вышел, оставив после себя ощущение, что мы сейчас говорили не с человеком, а с целой эпохой.

— Или использует их, — тихо произнёс я.

Я понял, что теперь — под наблюдением, но не человека и не ведомства.

Самого города.

Громов медленно выдохнул:

— Ну что, сынок… Похоже, теперь ты — первый подозреваемый.

В кабинете Громова стояла тишина.

Каждый из нас переваривал случившееся по-своему.

Громов сидел за столом, уставившись в одну точку, будто хотел прожечь стену взглядом.

Антон — напротив, уткнувшись взглядом в сцепленные ладони.

Нина стояла у окна, неподвижная, но по сжатым кулакам было видно, что внутри всё кипит.

А я просто не верил. Ни, понятное дело, в обвинение, ни в то, что всё это происходит со мной.

Первым заговорил Громов. Тихо, сдержанно — но в голосе звенел металл:

— Ну что, коллеги… поздравляю. У нас теперь не просто серия убийств — у нас теперь ещё и козёл отпущения.

Антон поднял голову:

— Кешу, по сути, уже записали в преступники. Волгин по щелчку пальцев всё навесил на него.

— Да не преступник он! — резко сказала Нина, повернувшись к нам. — Всё время был с нами. Значит, и мы тогда соучастники, да?

Громов устало потер переносицу:

— Я знаю. Понятно, что Иннокентий не преступник. Но система, Нина, не ищет правды. Система ищет удобное объяснение. А теперь оно у неё есть.

— Удобное — не значит верное, — буркнул Антон.

— В этом городе — значит именно верное, — ответил я. — Главное, чтобы графики не упали и процент гармонии не просел. А человек — это уже побочный эффект статистики.

Я попытался говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул:

— Вот и выходит, что логика просто заменена равновесием. Есть обвинённый — и город снова спокоен.

«Когда статистика становится богом — человеку остаётся только роль жертвенного козла. Удобная функция для общества, потерявшего голос», — подумал я.

— Мы этого не допустим! — с вызовом сказала Нина.

Странная штука: вера. Я уже сам в себе начал сомневаться, а Нина — нет. Непривычно быть тем, за кого кто-то готов идти против системы.

— И как? — хмуро спросил Антон. — Пока мы тут сидим, Волгин, наверное, уже готовит заявление: «Подозреваемый установлен, ведётся проверка».

— Значит, — сказал Громов, вставая, — если мы хотим вытащить Серова, надо найти того, кто всё это устроил. Настоящего, реального убийцу. И быстро.

Нина кивнула:

— Нужно не просто доказать невиновность Кеши. Нужно показать, что совпадения — это ещё не приговор.

— Расследование собственного расследования, — усмехнулся Антон.

— Прекрасно, — сказал я. — Это как суд присяжных внутри суда присяжных.

— Или как зеркало в зеркале, — заметила Нина. — Вот только одно из них обязательно треснет.

Громов усмехнулся:

— О, это ты, Ветрова, подметила точнее всего. Ну тогда пусть треснет то, в котором отражается ложь. Так что с этого и начнём.

Он достал свой блокнот. На первой странице — четыре фамилии: Арзамасцева, Левицкий, Мещеряков, Чайкина. Под ними — тонкая линия и пустое место.

— Это — наши четыре министра, — сказал он. — Четыре смерти. Вроде бы, разные причины:

Арзамасцева — сбой в рационе,

Левицкий — почти то же самое,

Мещеряков — авария,

Чайкина — токсин.

Но все — идеально чистые случаи. Ни следов, ни ошибок. Всё списано на «естественную дисгармонию» или «допустимую случайность». Только Чайкина не случайна… Да и то, — если бы нас не было рядом в этот момент, то и её смерть списалась бы на случайность: токсин успел бы улетучиться.

— И во всех этих случаях нет настоящего виновного, — тихо сказала Нина.

— Верно, — кивнул Громов. — А теперь виновный есть. Удобный. Ты, Кеша.

Я сжал кулаки:

— Классика жанра. Найти того, кто не вписывается, и сделать его причиной всего.

Громов кивнул:

— Поэтому идём от Чайкиной — к Арзамасцевой. Или наоборот. Не важно. Важно другое: ищем, что объединяет всех четверых. И что общего во всех четырёх убийствах.

Он обвёл нас взглядом:

— Надеюсь, тут нет тех, кто всё ещё сомневается, что это именно убийства?

Нина подошла к столу и выложила несколько листов.

— Это — Антон раздобыл после аварии с Кешей.

Громов поднял брови:

— И что это?

— Распечатки рационов, — ответил Антон. — Я тогда думал, что просто сверяю таблицы. Ну мало ли, обновили нормы, ввели новые индексы. А потом смотрю — даты сходятся, а время — нет. Мелочь, но для МИРЫ — это как орфографическая ошибка. Нонсенс.

Он разложил листы на столе.

— У всех четверых — одно и то же сочетание: L-сонатин и F-гликонат. Формально безопасно, утверждено