Мертвое озеро. Возвращение - Керри Райан

Проблема в том, что мне трудно их ненавидеть. Они потеряли любимых, притом самым ужасным и жестоким путем. Для некоторых из них боль просто невыносима, и с ней легче справляться, превратив ее в злость и обвинения. И хотя я не участвовала в смерти их близких, мне все равно понятно, почему они считают меня соучастницей. Мэлвин похищал женщин и пытал их у нас в гараже, практически у меня под носом. Он говорил, что столярничает, и я не задавала вопросов – никогда не спрашивала, почему он приходит из гаража без характерного запаха древесных опилок на одежде. Не пыталась узнать, где же та мебель, которую он вроде как делал… Будь я более любопытной, прояви больше подозрительности, не окажись такой покладистой размазней, могла бы узнать правду гораздо раньше. Тогда я сдала бы его властям до того, как он убил еще женщин. До того, как добрался до Кэлли.

Правда в том, что временами я побаивалась его, но гнала от себя эти страхи, не зная, что с ними делать. Я вела жизнь, которую всегда хотела: с двумя чудесными детьми, домом в уютном жилом квартале с двумя хорошими школами и мужем, который финансово обеспечивал нас. И не хотела раскачивать лодку.

Я не слагаю с себя ответственности за такую слепоту. Но это не означает, что за мной надо охотиться. Я не заслужила, чтобы мою семью публично атаковали.

На секунду я думаю удалить подкаст – удалить вообще всё: папку с «психами», файлы «Сайко патрол», программы, обеспечивающие мне доступ к форумам про Мэлвина в даркнете. Думаю заново пообещать себе больше не возвращаться к ним. Я знаю: Ланни этого хочет. Побывав в университете Рейн и ощутив вкус нормальной жизни, она мечтает вести именно такую. Дочь не понимает, зачем я трачу столько времени и сил, копаясь в неприятном прошлом, вместо того чтобы просто его отпустить. Она не понимает, что неведение не благо. Оно опасно. Неведение не мешает возникать угрозам, зато мешает тебе подготовиться к ним.

Вот почему я не могу оставить прошлое в прошлом. Не могу двигаться дальше.

Держа это в уме, я снова надеваю наушники, готовая услышать голос Мэлвина. На этот раз, по крайней мере, я знаю, что меня ждет.

На обратном пути из конюшен Коннор сидит в машине какой-то тихий. Я спрашиваю его, как все прошло, но он лишь пожимает плечами и бросает:

– Нормально.

У меня срабатывает тревожный звоночек: обычно после конюшен он полон энергии и бо́льшую часть дороги до дома болтает про других ребят, про лошадей – что у них нового – и тому подобное.

После второго выпуска «Убийств Ройяла» мне просто необходимо поговорить о чем-то нормальном: только так я смогу отвлечься от злобных выпадов участниц подкаста в адрес Сэма. С тем же успехом они могли в открытую назвать его убийцей. Что, по сути, и сделали. Разве что все время вставляли «предполагаемый», чтобы избежать потенциальных последствий.

Я решила, что подумаю про подкаст позже. А сейчас сосредоточусь на Конноре.

– Норин сегодня была? – спрашиваю, надеясь разговорить его. – Как у нее продвигается с родителями?

Норин – девочка примерно его возраста, которая тоже работает в конюшне. Настоящая королева драмы: вечно пребывает в том или ином надуманном кризисе, отчего является отличным предметом для обсуждения.

– Вообще-то она не рассказывала. – Коннор упирается лбом в окно и глядит на пролетающий мимо пейзаж.

Отсутствие у него желания обсуждать Норин удивляет меня – и одновременно настораживает. Вспоминаю совет моего терапевта: говорить о проблемах прямо, но мягко, используя формулировки «я чувствую» и не оказывая на Коннора давления. Решаю попробовать:

– Я чувствую, что ты из-за чего-то расстроен. Хочешь это обсудить?

Он сердито выдыхает:

– Нет, мам, не хочу.

Как бы сильно меня ни тянуло надавить на сына и выудить из него побольше информации, заставляю себя ответить:

– Просто помни, что я здесь и готова выслушать.

– Знаю.

Даже не глядя на него, я понимаю, что Коннор закатывает глаза, – это ясно по его тону.

На въезде в город мы застреваем в пробке – в Ноксвилле час пик, – и я сижу, так крепко вцепившись в руль, что потеют ладони. Мы оба молчим, но ни один не включает радио. Наконец, минутах в пяти от дома, Коннор говорит:

– Один из ребят в конюшне слушал подкаст.

У меня обрывается сердце. Это объясняет молчание по дороге домой. Вот же гадство… Я надеялась, что у меня будет больше времени, прежде чем придется обсудить это с детьми.

Пока я соображаю, как лучше ответить, Коннор добавляет:

– Так странно было услышать папин голос спустя столько лет… Он звучал так… нормально. – И продолжает смотреть в окно, на знакомые дома нашего квартала, пробегающие мимо.

Одним из самых тяжелых аспектов нашей жизни после того, как раскрылись убийства моего мужа, было примирить образы Мэлвина – серийного убийцы и Мэлвина-отца. Правда в том, что временами он был очень даже хорошим папой. У детей осталось о нем немало радостных воспоминаний, перемешанных с ужасными. Сложно понять, что с этим делать. Отказаться от них означает забыть о собственном детстве, стереть всю любовь, что они получали от одного из родителей, а с ней и о том, как этот родитель поддерживал их и одобрял.

– Мне тоже было странно, – говорю я ему. Правильнее было бы сказать «травматично», но и «странно» тоже сойдет.

Коннор, удивленный, косится в мою сторону.

– Я помню видео, откуда они это взяли, – отвечает он. – Со школьного благотворительного базара. Папа тогда вызвался быть мишенью в соревновании по метанию тортов.

Воспоминания затапливают меня с головой. Оглядываясь назад, невозможно представить, что Мэлвин мог подписаться на такое, – настолько важен для него был контроль. Но когда председатель школьного совета бросился к нему с рассказом о том, что кто-то из родителей, вызвавшихся заранее, не пришел на мероприятие, и попросил его заменить, Мэлвин с готовностью согласился. Ему понравилась идея выступить в роли спасителя. И он полчаса просидел на стуле, пока дети метали в него торты со взбитыми сливками.

Со стула Мэлвин поднялся весь покрытый липкой сладкой массой и побежал догонять Коннора и Ланни, грозя обнять их обоих. Я до сих пор помню, как они взвизгивали и хохотали, убегая от него, а Мэлвин кричал: «Я до вас доберусь!» Вырванные из контекста, эти слова звучали жутко, а от