Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Нет?

— Звучит, наверное, дико, но в детстве я боготворила её больше всего на свете. Она орала на нас с сестрой, крича, что мы испортили ей жизнь, перечеркнули её карьеру художницы и помешали сбежать с каким-нибудь сказочно богатым или гениальным мужчиной. Когда она заболела, она вовсю пользовалась нашей жалостью. Мы это понимали, но все равно любили её. Отца я тоже любила, но была готова на все, лишь бы услышать от мамы хоть пару слов одобрения. Разве не странно мы устроены?

— Устроены странно. У тебя зеленый свет.

— Спасибо, полезно знать. — Она посмотрела Харри в глаза, после чего снова перевела взгляд на дорогу и нажала на газ.

Харри откашлялся. — То есть твоя мать довольно часто меняла одни неподходящие отношения на другие?

— Она не успокаивалась, пока мужчина полностью не капитулировал и не отдавал ей ключи от своего дома — метафорически выражаясь. После этого человек с ИРЛ обычно теряет интерес и отправляется на поиски новой жертвы.

— Надеюсь, предыдущий дом они оставляют по возможности уцелевшим?

— Некоторые — да.

— Но?

— Но только не моя мать. Перед уходом она устраивала пожар. Она была пироманкой. Ради восторга, понимаешь.

Она снова рассмеялась, а Харри натянуто улыбнулся. Если у него и был какой-то план на этот разговор, то он уже давно полетел к чертям.

— Я читал в отчете, что ты участвовала в допросе Теа Рууд, — сказал он. — В ней есть какие-то признаки этого расстройства?

— Только потому, что она спала с двумя женатыми мужчинами? Насколько я могу судить, Теа Рууд просто занимается карьерой и любит трахаться. Под такое описание подходит примерно девять из десяти мужчин, не находишь?

Харри кивнул. — Верно.

— Ситуация с Теа вполне классическая, — сказала она, спокойно выравнивая машину после заноса на крутом и резком повороте. — В отношениях, где один из партнеров состоит в браке, по статистике чаще всего изменяет мужчина. При этом именно женщину называют разрушительницей семей. Но кто на самом деле разрушает семью, если не тот, кто давал брачные обеты? Разве нет? — Она повысила голос: — Тебе известно, что опросы, проводимые ещё с шестидесятых годов, демонстрируют логическую нестыковку: у женщин почему-то всегда оказывается меньше сексуальных партнеров противоположного пола, чем у мужчин? Проще говоря, мужчины преувеличивают свои победы, а женщины занижают их количество. Разве это не удручает, что мы до сих пор застряли в гендерно предвзятой культуре, где промискуитет осуждается только у одного пола? Да и вообще осуждается? Нам следовало бы...

— Нам сюда, — прервал её Харри, указав пальцем.

Витт свернула в тупиковый съезд и припарковалась позади черной «Тойоты». Они вышли из машины. Одетый в черное худой мужчина стоял у самого края обрыва, с внешней стороны полицейской оградительной ленты.

Когда он повернулся к ним, Харри сразу узнал его темные круглые очки в стиле Оззи Осборна.

— Тот самый знаменитый Харри Холе, — произнес он, делая шаг им навстречу. — Я Роберт Брандт.

Он остановился перед Харри, стащил перчатку с правой руки и протянул её для рукопожатия. Харри ответил на жест. Витт мужчина руку протягивать не стал, ограничившись кивком.

— Сценарист, — сказал Харри. — И, как я понимаю, священник?

— Проповедник. Этот титул может использовать любой, кто чувствует призвание. То же самое относится к сценаристам. И к детективам, полагаю. Я читал, что ты вернулся в убойный отдел, Холе. Чему мы все, конечно, очень рады.

— Рады? — спросил Харри.

— По крайней мере, те, кто хочет, чтобы убийца был пойман, — ответил Роберт Брандт и снял темные очки. Его широко раскрытые голубые глаза заставили Харри вспомнить куклу чревовещателя.

— Могу я спросить, что ты здесь делаешь, Брандт?

Брандт опустил руку, которую, по-видимому, собирался положить на плечо Харри. Тяжело вздохнул. Вместо этого он указал ладонью в сторону полицейского ограждения: — Мы с Антоном были близки.

— Насколько близки?

— Мы знаем друг друга с подросткового возраста, когда оба собирались стать лучшими в мире режиссерами. Полагаю, именно поэтому меня сегодня вызвали на допрос.

— Где ты был, когда узнал об убийстве?

У Брандта взлетела бровь, и он с удивлением посмотрел на Харри. Сначала он устало улыбнулся и перевел взгляд на Хильде Витт: — Вот за это его и ценят, верно? Он никогда не расслабляется. — Он снова посмотрел на Харри: — Я был в кинотеатре «Вега»[45]. На фильме Хидео Накаты «Тёмные воды»[46], если вам это о чем-то говорит.

— Тебе нравится японский хоррор? — спросил Харри, пристально изучая Брандта. В памяти следователя начало проясняться, где он видел его раньше.

— Детектив, который немного разбирается в кино, — одобрительно кивнул Брандт. — И да, безусловно. Шедевром Накаты, конечно, является «Звонок»[47], но мне кажется, что больше всего можно почерпнуть из проходных работ великих режиссеров. Именно в них обычно лучше всего видна техническая сторона. Заметно, чего они пытались добиться, и при этом ты не поддаешься слепому очарованию конечного результата. Понимаешь?

— А где ты был в новогоднюю ночь около полуночи?

— Тоже в кино. В Синематеке каждый год крутят «Новогоднее зло». Полный зал — смесь празднующей публики и одиноких ублюдков.

— И ты был среди...?

— Среди одиноких ублюдков. И нет, я не встретил никого из знакомых, кто мог бы это подтвердить. Ни там, ни в «Веге».

— Мм. Расскажешь подробнее о твоих отношениях с Вамом?

— Разве подобные разговоры не принято вести в теплом кабинете за чашкой хорошего кофе и в присутствии пары вежливых полицейских, фиксирующих показания?

— У тебя ещё будет такая возможность.

Брандт снова повернулся к Витт: — Мне нравится этот парень. Глядя на него, начинаешь верить, что убийцу все-таки поймают.

— Его поймают, — твердо сказала Витт.

— Спасибо, приятно это слышать. Потому что Антон заслужил право на правосудие. Мы не во всем соглашались друг с другом, и видит бог, как бурно мы спорили. Но из этих споров почти всегда рождалось хорошее кино. По крайней мере, фильмы получались лучше, чем могли бы без наших разногласий. Ведь настоящее кино встречается куда реже, чем думает большинство: девяносто процентов того, что снимают, — откровенный шлак. Включая то, под чем мне самому приходилось подписываться в качестве так называемого сценариста.

—