Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Имелся в виду не календарный год, а следующие двенадцать месяцев.

— Я не знаю, сколько именно времени прошло с момента, как ему пришла эта идея, и до того, как он её исполнил, но, как я уже сказала, он был человеком дела. Мне, стоявшей там, понадобилась ровно минута, чтобы проверить по Google, что он снова совершил ошибку. — Она горько усмехнулась. — Ведь комично, правда? Или трагикомично.

— И тебе пришлось всё исправлять.

— Да. Я понимаю, это должно выглядеть так, будто у меня ледяное сердце: первое, что я делаю, найдя собственного мужа в луже крови, — лезу в Google проверять, получу я страховку или нет. А потом... потом всё остальное. Но дети, Харри, я должна была думать о них. Я не могла позволить себе сломаться, если мы хотели выжить. Я ведь знала, что долг с нас всё равно стрясут.

— И ты выстрелила в него. Чтобы всё выглядело как убийство, а не суицид.

— Да.

— Ты убрала все следы самоубийства, включая то письмо.

— Я сожгла его на следующий день.

— Ты сняла с него куртку, с себя — платье, и вымыла вам обоим руки, чтобы эксперты не нашли следов пороха, которые выдали бы, что вы оба держали пистолет.

— Любой, кто хоть немного смотрел сериал CSI[28], знает такие вещи.

— Угу. А ты знала, что он проглотил часы вашей дочери?

Она кивнула.

— Он написал об этом в письме. Написал, что сделал селфи на фоне салютов как неопровержимое доказательство того, что он был жив после полуночи. И что снимок надежно спрятан у него в желудке, откуда его никто не сможет забрать, но его обязательно найдут при вскрытии.

Харри сделал ещё глоток. Она последовала его примеру.

— Криминалисты нашли волос, — сказал Харри. — Человека, который полгода назад проходил курс химиотерапии.

— Да. Летом Биргеру подарили жизнь. А потом он сам от неё отказался. — Ламай подняла голову и слегка запрокинула её, стараясь удержать подступившие к глазам слезы, чтобы они не покатились по щекам. — Отказался ради нас.

Кабинки по обе стороны от них заполнились людьми, вокруг стоял громкий гул голосов. Из соседних боксов доносился натужный хохот людей, которые скорее заставляли себя веселиться, чем веселились на самом деле.

— Угу. Зачем ты мне все это рассказываешь? Ты ведь понимаешь, что если я передам это дальше, страховая компания не выплатит тебе ни гроша. Наоборот, они будут обязаны заявить на тебя в полицию за попытку мошенничества.

Она кивнула. Сделала глоток чая.

— Ну?

Она откашлялась.

— Потому что ты не собираешься заявлять на меня.

Харри сухо рассмеялся и покачал головой.

— С чего ты это взяла?

— По многим причинам. Например, ты пришел один. Ты видел моих детей. Ты работал в Бангкоке и знаешь, от чего я бежала, когда приехала сюда. Ты видел ростовщика, ты знаешь, что они придут за мной, если я не заплачу, и что ни ты, ни полиция не сможете меня защитить. И ты понимаешь, что это чистое недоразумение — то, что Биргер не подождал с самоубийством до истечения двенадцати месяцев.

— Не считая того, что дело не терпело отлагательств — срок выплаты долга уже истек.

— Тебя не так уж трудно прочесть, как ты, возможно, думаешь, Харри Холе. Да, у тебя есть все основания пойти к начальству и доложить об этом. Тебя похвалят. Проявят уважение. Идеальный старт на новой работе, разве нет? И все же ты меня отпустишь.

Харри продолжал крутить кофейную чашку, её донышко со скрипом терлось о крышку стола.

— Почему ты так уверена?

— Люди видят твой шрам и думают, что ты, должно быть, жестокий человек, раз с тобой произошло нечто столь ужасное. Но всё выдают твои глаза, Харри. Всё написано в твоих глазах.

— И что же ты там видишь? Ангела?

Она покачала головой.

— Слабость, Харри.

Он ухмыльнулся.

— Ого. Это признание не слишком-то подталкивает к тому, чтобы тебя отпустить.

— Нет, это хорошая слабость. Она называется человечностью. Мы ничего не можем с ней поделать и порой, возможно, даже хотим, чтобы её не было. Мы пасуем перед ней, но именно благодаря ей этот мир все ещё пригоден для жизни.

Харри посмотрел мимо неё в окно, в темноту. Вздохнул. Черт бы всё побрал.

Харри поднялся уже на одиннадцатый из семнадцати этажей, когда ответил на звонок.

— Все трое были связаны с киноиндустрией, — без предисловий сообщил Олег. — Мало того, все они работали с одним и тем же режиссером.

— Угу. И?

— Есть же предел совпадениям, верно?

— Только не по мнению одного астрофизика, чье имя я забыл. Он утверждал, что вероятность зарождения жизни примерно равна вероятности того, что пронесшийся над помойкой ураган случайно соберет «Боинг-737». А жизнь, как известно, зародилась.

— Его звали Фред Хойл, он говорил о спонтанном, случайном возникновении жизни в клетке, и его мысль заключалась в том, что жизнь не могла зародиться случайно, её должен был кто-то создать.

— Неужели? — Харри остановился и прислушался к себе, переводя дыхание. — Ну вот, пропал мой коронный застольный номер.

Олег рассмеялся.

— Ты запыхался. Лифтом пользоваться не пробовал?

— И тут ты меня подловил.

— Да ладно тебе, ты же шутишь. Ведь именно ты не веришь в совпадения.

— Ладно, — Харри достал пачку сигарет. — Кто режиссер?

— Антон Вам. Снял тот фильм про норвежского героя войны.

— Фильмов про норвежских героев войны сейчас больше, чем самих героев войны, так что тебе придется уточнить.

— Не помню точно, но прямо сейчас он снимает картину о 331-й эскадрилье. О норвежцах, которые летали на стороне союзников во время Второй мировой.

— Ладно, этих ребят действительно было немало.

— Завтра съемки пройдут в киностудии на Яре. Поедешь со мной?

— Я?

— Заеду за тобой ровно в восемь.

— Ты забыл, парень, что я вообще-то работаю?

— Нет. Но мне случайно известно, что ты ведешь дело Неслунна.

— Вот как? Ну, с делом Неслунна я, возможно, уже закончил.

— Да?

Харри