Противоденствие - Томас Пинчон

Признав в них членов А. К. «Скитальцы Синевы» — клуба вознесенцев из Орегона, с которыми Собратья Случая частенько летали на совместных маневрах, — Дарби расплылся в приветливой улыбке, в особенности обращенной к мисс Пенелопе («Пенни») Чёрн[13], чья эльфийская наружность маскировала бестрепетный дух и несгибаемую волю, и к кому он питал «чувство» столько, сколько помнил.

— Здрасьте, Райли, Вжик... Пенни, — робко прибавил он.

— Для вас — «капитан». — Она выставила рукав, являя четыре золотые нашивки, по краям коих виднелись признаки недавнего шитья. Скитальцы были знамениты и уважаемы за то, что предоставляли болтливому полу членство на строго равной основе с ребятами, включая и равные возможности к повышению. — Угумс, — ухмыльнулась Пенни, — мне дали «Tzigane»: только что пригнала старую лохань сюда из Юджина, пришвартовала вон там за рощицей, никого не потрепало.

— У-ух ты! Ваше первое командование! Это ж рекордно! — Дарби поймал на себя на том, что нервно топчется без всякого понятия о том, куда деть руки.

— Вы б лучше меня поцеловали, — сказала она, — такова традиция и все прочее.

Даже под хор улюлюканья, которое это вызвало у других ребят, Дарби счел, что мимолетное соприкосновение ее веснушчатой щеки с его губами более чем стоит отягчающих обстоятельств. После того, как всех друг дружке представили, Цып и Дарби вынесли складные походные стулья, Скитальцы раскрыли свои корзины лакомств, и коллеги устроились проводить вечер за сплетнями, цеховыми разговорами и небесными байками.

— По пути к вам, Дарб, над «Египтом» в южном захолустье Иллинойса попались мы в восходящий поток от кукурузного поля возле Декейтера, думали, что уже на ятой луне окажемся... пыршу пырщенья, — прервавшись чихнуть, — сосульки соплей у нас до ременных пряжек, все уж посинели от света этой электрической жижи, что вихрится у нас вокруг голов... ахх-пффюггхх!

— О, Gesundheit[14], Райли, — произнес Вжик, — но в последний раз, когда вы это рассказывали, там были странные голоса и тому подобное.

— Мы и сами кой-какое гальваническое гало подцепили, пока сюда добирались, — сказал Цып, — при такой-то скорости и всяком прочем.

— А-ай, да это еще что, — воскликнул Райли, — по сравненью с тем, чтоб весь день увертываться от смерчей! Хотите настоящего электричества, голубчики, так езжайте как-нибудь в Оклахому, вас там в придачу по ушам так угостит, что любые странные голоса по соседству уж как пить дать заглушит.

— Кстати, о голосах, — промолвила Пенни, — что вы слышали об этих... «наблюдениях», о каких все время в рапортах пишут? Не только экипажи в воздухе, но даже иногда и гражданские с земли?

— Имеете в виду, помимо обычных, — сказал Дарби, — фата-морган, северных сияний и тому подобного?

— Другие, — Вжик тихим, зловещим голосом. — Там огни, но еще и звук. Преимущественно на больших высотах, где даже днем все делается такое темно-синее? Голоса выкликают все вместе. Со всех сторон сразу. Словно школьный хор, только без мелодии, лишь эти.

— Предостереженья, — сказал Райли.

Дарби пожал плечами.

— Для меня это новость. «Беспокойство» — мы лишь последыши Организации, у корыта в конце очереди, нам никогда никто ничего не рассказывает — только приказы все время спускают, а мы их выполняем, вот и все.

— В общем, были мы возле горы Этна еще весной, — сказала Пенни, — и вы помните, я надеюсь, тех «Garçons de ’71»[15].

Цыпу ж Дарби пояснил, что подразделенье сие сформировалось больше двадцати лет назад, при Осадах Парижа, когда пилотируемые воздушные шары часто бывали единственным средством связи города или с городом. Пока ордалия длилась, некоторым из этих воздухоплавателей, наблюдающим сверху и вечно пребывающим на острие смертельной опасности, стало ясно, насколько выживание современного Государства зависит от поддержания условий перманентной осады — посредством систематического окружения жителей, истощения их тела и духа, неуклонного упадка благовоспитанности, покуда гражданин не обращается против гражданина вплоть до совершения зверств, подобных тому, какие творили печально известные pétroleurs[16] Парижа[17]. Когда Осады завершились, оные воздухоплаватели предпочли не приземляться — освободившись ныне от политических заблуждений, кои более обычного воцарились на земле, давши обет верности лишь друг другу, летая себе дальше так, словно по всему миру осада так и не снята.

— В наше время, — сказала Пенни, — они прилетят туда, где б ни понадобились, высоко над крепостными стенами и национальными границами, прорвут блокаду, накормят голодных, приютят больных и гонимых... поэтому, конечно же, врагов себе они заводят, где б ни появились, с земли в них стреляют все время. А тут другое. Нам в тот день случилось подняться с ними вместе, и страннее не придумаешь. Никто не увидел никаких снарядов, но вот только... нечто вроде силы... мы почувствовали энергию, направленную на нас лично...

— Там кто-то, — мрачно произнес Вжик. — Пустое пространство. Но населенное.

— Тебе от такого нервно, Цып? — поддразнил Дарби.

— Не-а. Прикидываю, не хочет ли кто вон тот последний яблочный пирожок.

Меж тем Майлз и Линдзи отправились на Ярмарку. Транспортное средство на конной тяге, на борт коего они взошли, провезло их через кишащие улицы южного Чикаго. Майлз пялился с обостренным любопытством, однакоже Линдзи созерцал окружающее взором капризным.

— Что-то вы несколько угрюмы, Линдзи.

— Я? нет, отнюдь — за исключением неизбежного опасенья при мысли о том, что корабль наш полностью в руках Противолета, а за ним никто не приглядывает, я жизнерадостен, аки зяблик.

— Но с ним же там Дарби.

— Умоляю. Какое бы влияние Сосунг ни умел оказать на натуру, настолько развращенную, оное в лучшем случае окажется незначительным.

— О, но позвольте, — прикинул добросердый Майлз, — Противолет, похоже, крендель что надо, и я поспорить могу — скоро он уже ко всему приноровится.

— Как у Старшины Корабельной Полиции, — пробурчал Линдзи, быть может — лишь самому себе, — мой собственный взгляд на людскую натуру по необходимости не столь радужен.

Наконец повозка высадила их на перекрестье улиц, от которого, как их заверил кондуктор, до Ярмарочной площади — короткая прогулка; или же, хмыкнул он, «в зависимости от того, насколько поздний вечер, — энергичная пробежка», после чего отправился своей дорогой в лязге и цокоте металла-по-металлу. Вдали ребята видели в небе электрическое сиянье Ярмарки, здесь же все оставалось в тени. Вот уж отыскали они брешь в заборе и входную калитку, в коей виделось нечто самодельное, освещенную единственным свечным огарком; на служителя при калитке, хмурого азиатского в некотором роде карлика, хоть он с достаточной готовностью и