Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина

То ли принятое решение насчет Королькова сподвигло ее, то ли просто снизошло озарение, но доцента Кузина Катя все-таки отшила.

«И почему я раньше не догадалась так сделать? — почти с ужасом думала она. Терпела эти липкие домагательства две недели, в то время как можно было прекратить это еще в первые дни. Совсем уже, Екатерина Николаевна, — мысленно ругала она себя, — мышей не ловите!»

Подхватив в танце Васю Соколова из Мирного, чья мать была якутянкой, а отец — русским, и в результате этого смешения рас и кровей он получился невообразимым красавцем-сахаляром (к тому же был моложе Кати лет на пятнадцать), она прошептала:

— Васятка, спасай! Этот маньяк меня уже достал…

Парень понял все с полуслова:

— А! — воскликнул он. — А я-то все гадал, неужели ты…

— Да ты что! — возмутилась Катя. — Нет, конечно!

После этого короткого диалога Вася от Кати не отходил ни на шаг, то приобнимая ее по-хозяйски за талию, то заботливо подливая ей в бокал вина, то в танце прижимая к себе чуточку крепче дозволенного приличиями. И доцент Кузин, наконец, успокоился. Он отвлекся на одну из дам, читавшую на курсах дисциплины, связанные с государственной службой, а та в ответ расцвела и весело зачирикала… «Эту ночь, — с облегчением вздохнув, думала Катя, — Димон точно проведет не один. Если не напьется, конечно, в зюзю».

После звонка Кати прошло чуть больше двух недель. Все это время Корольков мучительно раздумывал, звонить или не звонить Кате. И вроде бы все с Лёхой решили, пока пили виски в том баре и искали Катю в «Одноклассниках», а все равно Александра Леонидовича терзала неуверенность.

«Надо быть честным с самим собой, — думал он, куря на крыльце главного корпуса четвертой горбольницы, в котором располагалось отделение неотложной хирургии. — Звонок этот — либо то, о чем говорила мне цыганочка Тамила, тот самый мой второй шанс. Либо… Если это не так, мне придется распрощаться с призрачной надеждой, которая жила во мне все… Сколько уже? Двадцать три года, прошедших с лета девяносто третьего года, нашего с Катей лета. Надеждой снова быть с Катей. А я не готов. Не готов расстаться даже с этой пусть крошечной, словно солнечный лучик, пробивающийся сквозь зимние облака, надеждой… Все эти годы я в глубине души не терял тоненькую ниточку, связывающую меня с ней, и, пожалуй… Пожалуй, только это меня и держало. Правильно сказала Тамила: другой бы уже спился или заболел и умер, а ты жив. Значит, надо использовать те два шанса, о которых говорила цыганка. Но я боюсь, реально боюсь, — продолжал рассуждать Корольков. — Вдруг я неправильно истолковал Катин звонок? Может, ей просто нужна была моя профессиональная помощь — консультация или пристроить на операцию кого-то из близких? А я уже нарисовал себе радужную картину нашего с ней общего будущего? Позвоню ей, а окажется, что я нужен ей только как специалист. И тогда исчезнет надежда быть с ней снова. Впрочем… Ведь все, что говорила мне Тамила, сбылось, сбудется и второй шанс…»

Так Саша думал не раз и не два за это время и вот, наконец, настал день, когда он принял решение все-таки набрать те самые семь цифр телефонного номера, которые он помнил всю жизнь — номера домашнего телефона Кати Мороз.

С одной стороны, он, будучи человеком взрослым, понимал, что какое-то решение принимать ему придется. С другой — произошло событие, которое вдруг высвободило в Саше некие внутренние ресурсы.

Было воскресенье, и в обед вдруг раздался телефонный звонок. На экране виднелись буквы: «Лёха».

Корольков ответил:

— Да, Лёх?

— Саня, привет! — с несвойственной ему экспрессией воскликнул друг.

— Здорово… недоуменно протянул Корольков. — Чего стряслось?

— Сань, ты представляешь! — начал Алексей. — Пятаков-то…

— Что?! — в ужасе перебил его Саша. — Что Пятаков?

Он, памятуя историю с бормашиной, которая так и не нашла себе никакого разумного объяснения и сидела у него в мозгу некоей занозой, время от времени напоминающей о себе, уже нарисовал себе страшную картину разоблачения маньяка — врача сорок третьей городской клинической больницы доцента Пятакова.

«Сейчас Лёха скажет, что Пятаков оказался, например, людоедом, который убивает пациентов и расчленяет их при помощи бормашины… Нет… Окажется, что Пятаков приковывает пойманных на улице людей к батарее в снятой для своих кровавых целей квартире на улице Демьяна Бедного и насильно сверлит им, например, зубы. Или что-нибудь похуже… А бормашину, скажут, он арендовал в фирме „Добрые РуКи“, которая, по странному стечению обстоятельств, принадлежит двум другим врачам — Румянцеву и Королькову из горбольницы номер четыре… И завертится дело „врачей-убийц“, и затаскают нас с Румянцевым по допросам».

— Саня, че ты так орешь? — удивился Алексей на том конце провода.

— Ну говори уже, — почти крикнул Корольков, нервы которого были и так на пределе из-за собственных внутренних терзаний. — Говори, что там с Пятаковым!

— Да все понятно, наконец, стало с Пятаковым, Сань! — радостно воскликнул Лёша. — Все очень просто, хотя и неожиданно как-то…

Корольков похолодел:

— Ну?

— Я тебе сейчас фотку пришлю! — давясь от смеха, ответил Лёша и отключился.

Пиликнул Вотсап, и Саша немеющими от страха пальцами открыл сообщение.

На фотографии был виден плакат. «Или как там