Противоденствие - Томас Пинчон
Вейкко ждал, как и условились, у террикона старой шахты «Затмение Союза». Уэбб, способный с сотни ярдов распознать, насколько чокнуто склонен себя чувствовать финн в тот или иной день, заметил двухгаллонную флягу, подвешенную к луке седла у Вейкко, наверняка полную того домашнего картофельного самогона, к какому все они имели склонность. Из головы его, к тому же, похоже, вырывались языки пламени, но это Уэбб списал на некий фокус-покус света. По лицу его Уэбб определял признаки подступающего динамитного головняка — слишком долго он околачивался рядом, вдыхая пары нитро.
— Опаздываешь, брат Траверз.
— Сам-то я б лучше на пикник, — ответило Уэбб.
— Очень плохое у меня настроение.
— А я-то тут причем?
— От тебя оно у меня обычно только хуже.
Какой-то такой разговор происходил между ними обычно раз-два в неделю. Помогал им ладить — досада для них обоих работала светской смазкой.
Вейкко был ветераном загонов Кёр-д’Алена и стачки в Увечном Ручье с требованием восьмичасового дня. Там его быстро узнали на всех уровнях закона, а особенным любимчиком он стал у милиции штата, которой нравилось глядеть, сколько колотушек он способен вынести. Наконец его загребли широким бреднем и примерно с двумя дюжинами других союзных горняков запечатали в «пулмен» с боковой дверью и отправили на юг по «Денверской и Рио-Гранде» через незримую границу в Новой Мексике[57]. Охрана сидела наверху с пулеметами, а заключенным приходилось, считайте, ссать где могли — иногда, в потемках, друг на друга. Посреди ночи, в глубине южных Сан-Хуанов поезд остановился, над головой раздался железный лязг, дверь откатилась вбок.
— Конечная всем вам, — выкрикнул недружелюбный голос, и немногие среди них готовы были услышать это как-то иначе, нежели наихудшим манером.
Однако их лишь высадят, чтобы шагали себе пешком, башмаки в очередном акте подлости отберут и велят и близко не подходить к Колорадо, если не желают в следующий раз уехать из штата в ящике. Оказалось, что они поблизости от резервации апачи, и индейцы были достаточно добры — приняли ненадолго Вейкко и нескольких других к себе, не говоря уж о том, чтобы поделиться с ними своим бездонным запасом кактусового пива. Они полагали смешным, что белые люди так неприятно ведут себя по отношению к другим белым, вообще-то обращаются с ними так, будто те — индейцы, а кое-кто из них уже верил, будто Колорадо из-за его формы на самом деле было создано как резервация для белых. Кто-то вытащил старый школьный учебник по географии с картой штата в нем, включая и границы их собственной резервации: оная карта показывала Колорадо как прямоугольник, семь градусов долготы в ширину на четыре градуса широты в высоту — четыре прямые линии на бумаге составляли те границы, которые Вейкко запретили пересекать, — не то чтоб там были реки или хребты, где лежала бы в засаде милиция, готовая палить в него, едва он переступит эту черту, — из чего он умозаключил, что, раз изгнание из Колорадо настолько абстрактно, он может, если только не будет выходить на дороги, возвращаться в штат в любое время и попросту не сдаваться и дальше, как и прежде.
С Вейкко выбирать приходилось преимущественно из двух тем: способы детонации или далекая его родина и ее многострадальная конституция, ибо Уэбб никогда не видел, чтобы он поднимал стакан, к примеру, за что-нибудь, не посвященное паденью русского царя и его зловещего генерал-губернатора Бобрикова[58]. Но иногда Вейкко все ж давал себе волю и пускался философствовать. Он никогда не видел большой разницы между царским режимом и американским капитализмом. Бороться против одного, рассуждал он, это бороться и против другого. Нечто вроде такого вот всемирного подхода.
— Нам немного хуже было, возможно, приехать в С. Ш. А., наслушавшись столько про «землю свободных». — Считая, будто он от чего-то сбежал, — и лишь обнаружив, что здесь жизнь такая же мерзкая и мерзлая, то же богатство без совести, те же бедняки в убожестве, армия и полиция вольны, как волки, и творят жестокости от лица боссов, боссы же готовы на что угодно, лишь бы защитить награбленное. Основную разницу видел он в том, что русская аристократия после веков верования лишь в собственное правомочие ослабла, стала неврастеничной. — А вот американской аристократии еще и ста лет не исполнилось, она в расцвете сил для драки, крепка от тех усилий, какие приложила для добычи собственного богатства, она больший вызов бросает. Хороший враг.
— Считаешь, они для рабочих слишком сильны?
На что глаза Вейкко бледнели и освещались изнутри, голос доносился из обильной и нечесаной бороды, коя даже в его дни поспокойнее намекала на безумный фанатизм.
— Мы — их сила, без нас они импотенты, мы — это они, — и тому подобное. Уэбб уже понимал, что если держаться тишком и просто выжидать, такие приступы оканчивались, и вскорости финн уже возвращался к себе обычному, флегматичному как всегда, и компанейски тянулся к водке.
В тот миг, однако, Уэбб заметил, что Вейкко сидел и сам себе перечитывал и перечитывал поблекшую открытку из Финляндии, на лице его озабоченность, а вокруг глаз собирался медленный румянец.
— Гляди. Тут не настоящие марки, — произнес Вейкко. — Это картинки марок. Русские уже не разрешают финские марки, мы вынуждены пользоваться русскими. А эти штемпели? Тоже не настоящие. Картинки штемпелей. Вот этот день — четырнадцатое августа 1900 года — был последним, когда нам позволялось клеить наши собственные марки на заграничную почту.
— Так это открытка с изображением того, как выглядела открытка до русских. «Minneskort» это и значит?
— Карточка памяти. Память о памяти. — То была открытка от его сестры, оставшейся в Финляндии. — Ничего особенного. Цензура вычеркивает все. Ничего такого, от чего у кого-то могут быть неприятности. Семейные новости. Моей чокнутой семейки. — Он махнул
Ознакомительная версия. Доступно 87 из 437 стр.