Противоденствие - Томас Пинчон

Вернувшись на Горку Виски, они тут же прямиком направились в «Салун Морти Викера».

— Ну и адская же ночка, — произнес Розуэлл. — Я б мог быть в часовне на тех танцах, когда огонь вспыхнул. Вы, наверно, основанье мне спасли.

— Покупайте следующую порцию, будем считать, что квиты.

— А еще лучше — у меня подмастерье сбежал, когда лягаши появились. Не желаете ли выучиться глубочайшим секретам фотографического ремесла?

Поскольку Розуэлл провел в приюте всего день-другой, его оборудование не успели тронуть ни местные падальщики, ни квартирохозяин. Мерл в этой теме стоеросовым не был — он уже видел фотокамеры, даже сам снялся раз-другой. Ему это всегда казалось идиотской игрой: выстроить их, сжать грушу, собрать деньги. Как любому другому, конечно, ему было любопытно, что происходит при таинственно охраняемом переходе от пластинки к оттиску, но никогда не настолько, чтобы перешагнуть запретный порог какой угодно темной комнаты и взглянуть самому. Как механик он уважал любую прямолинейную цепочку причины и следствия, какую можно увидеть или потрогать, а вот такие химические реакции происходили в области слишком уж далекой от чьего бы то ни было контроля, с ними приходилось стоять просто-напросто рядом и позволять им случиться, а это примерно так же интересно, как ждать, пока вырастет кукуруза.

— Ладно, начали. — Розуэлл зажег в темной комнате рубиновую лампу. Из ящика для переноски вынул сухую пластину. — Подержите-ка минутку. — Взялся отмерять жидкости из двух или трех различных бутылочек, не прекращая меж тем нечто вроде лепета, за которым Мерл едва ли мог следить... — Пирогаллол, бубубу лимоннокислый, бромид калия, аммиак... — Перемешав все это в лабораторном стакане, он положил пластину в фотографическую ванночку и вылил на нее раствор. — Теперь смотрите.

И Мерл увидел, как проступает изображение. Возникает из ниоткуда. Появляется из бледного Незримого, приходит в этот мир, во всем остальном объяснимый, отчетливее действительного. Оказалось, что это Ньюбёргский приют, на переднем плане стоят два или три пациента, пялятся. Мерл беспокойно вгляделся. Что-то не так у них с лицами. Белки глаз были темно-серыми. Небо за высокой зазубренной линией крыши — почти черное, окна, которым полагалось быть светлого оттенка — темные. Как будто свет как-то заколдовали до его противоположности....

— Что это? Они похожи на духов, или призраков, или что-то.

— Это негатив. Когда мы это напечатаем, все хлоп — и вернется к норме. Сначала нам нужно его закрепить. Передайте-ка мне вон ту бутылочку гипо.

Так и тянулась ночь — в основном за промываньем всякого в различных растворах, а затем в ожидании, когда высохнет. К тому времени, как солнце поднялось над Высотами Трясунов[50], Розуэлл Отскок познакомил Мерла с фотографией:

— Фотография, это Мерл, Мерл.

— Ладно, ладно. И вы клянетесь, что это сделано из серебра?

— Совсем как то, что у вас в кармане.

— В последнее время нет.

Черт.

— Давайте еще разок. — Он знал, что слова эти — как у какого-нибудь лоха на ярмарке, но ничего не мог поделать. Даже если это всего лишь какой-то фокус, чисто светский, Мерлу хотелось ему научиться.

— Ровно то, что люди замечали с первого же солнечного ожога, — пожал плечами Розуэлл, — а именно, что от света всякое меняет цвет. Профессора зовут это «фотохимией».

Всенощное просвещение Мерла продолжилось неизбывным сиянием, которое не давало ему спать. Фургон свой он поставил на незанятый пустырь у Мёрри-Хилл и взялся изучать таинства портретной светописи, как ее тогда понимали, собирал сведения, запуская пальцы и не стыдясь, куда только мог, от Розуэлла Отскока до Кливлендской библиотеки, которая, как Мерл вскоре обнаружил, годами десятью ранее предприняла революционный шаг — предоставила доступ к своим стеллажам, поэтому любой мог зайти и весь день читать все, что нужно знать для какого угодно занятия, что б ни вздумалось.

Перебрав все возможные составы серебра, Мерл взялся за соли золота, платины, меди, никеля, урана, молибдена и сурьмы, немного погодя бросил металлические соединения ради смол, давленых жучков, красителей из каменноугольного дегтя, сигарного дыма, вытяжек из полевых цветов, мочи различных существ, включая себя самого, реинвестируя то немногое, что получал от портретной съемки, в объективы, фильтры, стеклянные пластины, увеличительные аппараты, поэтому вскорости фургон его стал клятой фотографической лабораторией на колесах. Он запечатлевал образы всего, что б ни оказывалось рядом, и плевать на фокусировку: улицы с кишащими на них горожанами, освещенные облаками горные склоны, на которых, казалось, ничто не колышется, пасущихся коров, не обращавших на него внимания, безумных белочек, которые нарочно подскакивали к самому объективу и корчили рожи, отдыхающих на пикниках у Скалистой реки, брошенные тачки, патентованные растяжки для пу́танок, оставленные ржаветь под открытым небом, часы на стенах, печки в кухнях, уличные фонари зажженные и незажженные, полицейских, бегущих к нему, размахивая дневными своими дубинками, девушек, что рука об руку разглядывают витрины в свои обеденные часы или прогуливаются после работы, овеваемые ветерками с озера, электрические повозки, смывные ватерклозеты, трамвайные динамо-машины на 1200 вольт и прочие чудеса современного века, новый строящийся Виадук, гуляк по выходным у водохранилища, — и не успел опомниться, как миновали зима и весна, и он оказался сам по себе: старался заработать на жизнь разъездным фотографом, порой брал фургон с собой, порой просто путешествовал по свету налегке, с ручной камерой и дюжиной пластин, держась междугородних, от Сэндаски до Аштабьюлы, из Бруклина к Водопадам Кайяхога и в Экрон, в результате много играя в железнодорожный юкер и на каждом выезде оказываясь в скромном выигрыше.

В августе ему случилось быть в Колумбусе, где газеты полнились грядущей казнью Моргуна Моргана в исправдоме штата и различными усилиями в последнюю минуту ее предотвратить. Городком овладел знойный сомнамбулизм. Невозможно было прилично поесть, даже перекусить, нигде, лишь сгоревшие лепешки да вулканизированные стейки — ничего аппетитнее. Также быстро стало очевидным — до ужаса очевидным, — что никто в целом городе не умел варить кофе, как будто существовало некое отупелое согласие — или даже постановление городских властей — никогда не просыпаться. У поручней мостов толпились люди, наблюдавшие за тем, как мимо вяло протекает Сайото. Салуны кишели безмолвными выпивохами, которые пили очень медленно, пока не рушились наземь, обыкновенно — около восьми вечера, что, судя по всему, и было здесь временем закрытия. Днем и ночью тысячи просителей толкались у ворот Капитолия, взыскуя допуска на повешенье. Сувенирные прилавки доходно торговали покерными колодами и настольными играми с Моргуном, брелоками для часов и сигарными гильотинами, медальонами