Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой
Не вышло.
«Чертовы русские» точно клещами вцепились в Зуб дракона, уже не прикрывающий позиции арты и ПВО. И готовы были держать любой ценой, пока в образовавшуюся брешь не ударят более мощные основные силы.
Командир роты, капитан запаса, пришедший добровольцем во время мобилизации, оказался рядом в остатках траншеи сообщения — после двух последовательных обстрелов от траншеи мало что оставалось, однако ж какое-никакое, а укрытие.
Капитан спросил огня, и Вик нашарил в кармане биковскую зажигалку, сам не знал, зачем таскал, ведь не курил же, но всякое бывает. Вот и пригодилась. Портсигар у капитана был потертый, побитый, заслуженный, сигареты в нем — крымские. Он затянулся — сперва быстро, раз, другой, потом медленно, с наслаждением. Чуть прикрыв глаза, выдохнул сизый дым, чуть скривился — не то поморщился, не то усмехнулся:
— Сейчас будет пекло. Мы им хвост накрутили знатно, — эту порцию дыма капитан выпустил из ноздрей, словно дракон. — Они нам этого не спустят.
— Почему? — Вик и не думал сомневаться в словах командира, спросил, чтобы только не молчать.
Молчание тяготило, почти пугало. Неизвестно, сможешь ли когда-нибудь еще перекинуться хоть с кем-то хоть парой слов. Сколько раз уже было — вот ты сидишь с кем-то в окопе, перебрасываешься пустяковыми фразами, а уже через пять минут он падает рядом, не успев даже вскрикнуть, только хрипит и… и все…
— Нешто я укропа не знаю? — капитан дернул краем рта. — Мстительные твари… Да и нужен им этот опорник, реально нужен.
И снова знакомый стрекот-клекот с небес, многоголосый, более громкий, чем раньше…
— Раз, два, три… — считает капитан, едва заметно бледнея. На пятнадцатом сбивается, мотнув головой, словно хочет отбросить, отогнать это назойливое жужжание. — Это если каждый дрон, почитай, батарея, со скольких стволов они по нам работать будут?
Ответа на этот вопрос они так и не узнают — через миг сверху обрушится огненный ливень, и этот будет куда мощнее и страшнее первого. Они не узнают, что противник нацелит на опорник все, что будет у него под рукой…
Д–20, Д–30, «Мста-Б», «Мста-С», «Акация», «Гиацинт»; чешские «Дана» и «Зузана», немецкие Pz2000, французские «цезари», американские М109 и М777 — целый арсенал, который наскребли со всей Европы и даже из-за океана. Кроме пушек и гаубиц, по опорнику ударят и РСЗО — «Град», «Ольха», «Ураган», немецкие «ларсы» и «марсы», французские LRU и даже те самые хваленые «хаймарсы»…
Вся нечистая сила, вся омерзительная мощь, весь человеконенавистнический потенциал на долгие сто двадцать минут обрушит свое смертоносное, остервенелое бешенство на собственный опорник, удерживаемый несколькими десятками израненных, изможденных, измученных героев.
* * *
16:05–22:20, вызываю огонь на себя
И вновь тишина — оглушающая тишина после артобстрела. Перевернувшись на бок, скривился: ногу стрельнуло болью — видать, задело все-таки, а он даже не понял, когда именно. Отряхнул сухую землю (присыпало изрядно), приподнял голову, огляделся…
Справа, слева — ни единого движения. Рядом лежит капитан — на боку, лицо такое спокойное, такое живое, только вся спина — сплошное кровавое месиво. Тяжелый осколок прошел.
Чуть приподнявшись, вновь осмотрелся. Нет ни движения, ни звука — лишь стрекот дронов в небе да жар от клонящегося к горизонту солнца.
Неужели больше никого?
Отгоняя эту мысль, сжал бабушкину ладанку.
Вгляделся вперед — там из не успевающих оседать желто-серых клубов мимо обгоревших тушек БТР, так и не добравшихся до опорника, выдвигались тяжелые темные силуэты.
Танки.
Мстительность? Нет, чертов опорник им в самом деле нужен, нужен до скрежета зубовного. Критическая точка. Танки они обычно берегли, держали в резерве — то ли на случай нашего прорыва, то ли наоборот, но сейчас мобильный резерв бросили в атаку.
В атаку на… черт его знает, выжил ли еще кто-то, или Вик тут один, как тот последний защитник Брестской крепости. Он даже усмехнулся этой мысли, усмехнулся горько, но почти радостно: его дела обстояли куда лучше, чем в Брестской крепости. То есть ему лично вряд ли светит что-то обнадеживающее, у ангела-хранителя тоже силы не бесконечны, но наши-то тут, на подходе!
Дюжина танков — массивных, приземистых, приближались молча — после канонады гул моторов можно было считать тишиной. За танками стелились еще тени…
Бережно перевернув командира на израненную спину, он отстегнул рацию и ткнул в кнопку…
— Утес вызывает Пеликана, — донеслось хриплое. — Пеликан, вы живы? Доложите…
Он назвал имя, позывной, свою часть, вдохнул и продолжил ровно:
— Пеликан убит, других живых вокруг не вижу, к позиции движутся танки противника. Не менее десяти, в сопровождении штурмовой пехоты, расстояние не более ста метров…
Сто метров. Черт побери, опять эти сто метров. Сколько понадобится танкам, чтобы их преодолеть? Те же тринадцать с половиной секунд, что ему когда-то? Минута?
Он еще раз огляделся, словно пытаясь запомнить мельчайшие детали, и закончил рапорт:
— Зафиксируйте мои координаты и открывайте огонь.
Он не стал добавлять «вызываю огонь на себя». И говорить, что опорник должен остаться за нами, тоже не стал: парню на том конце радиоволны вряд ли требуются разъяснения.
После секундной, не больше, паузы тот ответил:
— Вас понял.
Все было правильно, но умирать от выстрела своих, пусть даже иначе никак, было не то чтобы обидно, но… Но.
Отшвырнув переговорник, он поднялся во весь рост. Нога горела болью и слушалась плохо. Но он поднялся. Всю степь перед его взглядом заливало желтым, золотым, оранжевым — солнце клонилось к закату. Где-то высоко стрекотали вражеские дроны — не так много, как перед недавним обстрелом, но точно не один. Он знал, что его видят. Ничего, пусть еще и слышат!
— Рота! По моей команде… из всех видов оружия… ОГО-О-ОНЬ!
И затрещали пулеметы — и даже, кажется, не только пулеметы — значит, он не один остался? Или это по нему палят? Но…
Обожгло бок, бедро, колено…
Падая, он видел белесо-голубое, еще совсем не закатное небо — и даже обрадовался на долю секунды, что не видит чертовых танков, которые уже совсем рядом: сейчас ударит наша арта…
* * *
22:20–03:30, се человек…
Очнулся он от стука собственных зубов. Холодно! Как же холодно!
И лишь в следующую секунду ощутил боль. И