Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

На обои Ольге было наплевать. На мебель, впрочем, тоже. Здоровенный «полированный» шифоньер — что туда складывать и вешать? Сервант раза в два старше самой пятиэтажки с облупившимся лаком и тусклыми, сто лет не мытыми стеклами. Странного формата диванчик с «полированной» же тумбочкой в изголовье и двумя подушками, формой и жесткостью (внутри прощупывались пружины) смахивающими на расплющенные кирпичи. Короткий, как будто для подростка. Вик, наверное, на него и не поместился бы. А Ольге как раз хватит.

В диванной тумбочке хранились старенький желто-коричневый плед, две подушки и тощая стопочка постельного белья, неожиданно чистого, источающего столь же неожиданный аромат лавандового освежителя, слабый, но отчетливый. На благоухание Ольге было тоже наплевать. Она и так бы обошлась, под голову бросила бы одну из жестких диванных подушек — и сойдет.

Сбросив ботинки и куртку, она плюхнулась на жестковатое лежбище.

Слез не было. Только пустота. Огромная, тусклая, словно бы пыльная. Весь мир поблек, точно его грязной полиэтиленовой пленкой накрыли: вроде и видно сквозь нее, но ни деталей, ни оттенков не разглядишь. И не надо! Не хочет она глядеть на этот мир!

Только где-то внутри, под ключицами, что-то тихонько плакало. И болело. Тоже тихонько. Лучше бы сильно, тогда можно было бы закричать, стукнуть кулаком по облезлым обоям, ссадить в кровь костяшки пальцев, завыть — или хотя бы заскулить…

Разбудил ее стук. В окно. Там, за мутноватыми стеклами, серел такой же мутноватый день. Ветви торчащей прямо за окном березы смотрелись в этой мути чужеродно: резкие, словно изломанные. Одна, и впрямь надломленная, и стучала в стекло. Будто просилась внутрь. Согреться хотела.

Никогошеньки Ольга не могла согреть. Даже эту замерзшую, заледеневшую ветку. Сама чувствовала себя такой же закостеневшей. Только каждый удар сердца отзывался слабой, но оттого еще более отвратительной болью — там, под ключицами.

В телефоне обнаружилось сообщение от отца. Открывала его Ольга с опаской, но, вместо ожидаемого «немедленно домой», нравоучений или, что еще хуже, утешений, там было лишь «сообщи, где ты». Что ж, правомерно. Даже если у тебя внутри бушует двадцать пять экзистенциальных кризисов, трепать нервы близким не стоит. Нехорошо.

Ответ Ольга сочиняла долго. Набирала, стирала, опять набирала. В итоге написала лишь «сняла квартиру». Скудно? Зато информативно. Понятно, что жива-здорова-цела. И что домой возвращаться не собирается — тоже понятно.

Нажала «отправить» — и отключила телефон.

И опять рухнула на диванчик, съежилась, скорчилась под желто-коричневым пледом в неопрятных шарушках, зажмурилась. Там, под сомкнутыми веками, плавали такие же желто-коричневые пятна. Мерзкие, тошнотворные, гадкие…

Хотя бы во сне их не было, и на том спасибо. Или, может, и были, но Ольга не помнила. Вязкое забытье не слишком отличалось от бодрствования. Какое там бодрствование — носом в стену.

Поднималась, только чтоб дойти до кухни, — пить очень хотелось. Ну и соседнюю «комнатушку» посетить — организму плевать на твои «я не хочу этого мочь и не могу этого хотеть», у него — физиологические потребности, которые не отключишь.

Дня через три желудок, поначалу еще подававший слабые сигналы, затих, а после вдруг заболел — остро, сильно, Ольга готова была сгрызть собственную руку, и обнаруженная в кухонном шкафчике банка с парой-тройкой горстей странного сероватого цвета макаронных спиралек показалась даром богов. Налила в помятый алюминиевый ковшик, извлеченный из глубин кухонного стола, горячей воды — чтоб побыстрее закипела — и едва дождалась, пока макароны станут хоть сколько-нибудь угрызаемыми. Как там рекомендуется? Альденте?

Смешно, да. До слез.

Обжигаясь и шипя, она бросала в рот эти безвкусные склизкие, серые комки, напоминала себе, что надо жевать, — пустой желудок не осилит и выбросит все наружу, может, даже с желчью, такой же желто-коричневой, как плед. Жевала. Глотала.

Потом вдруг вспомнила про соль. Оглядела кухню. Соль обнаружилась в лаковом деревянном бочонке, закаменевшие в монолит остатки. Ольга подолбила их вилкой, соскребла сколько-то, сыпанула в серое месиво.

С солью стало еще хуже.

Но желудок — вот удивительно — скользкую гадость принял без возражений. Даже болеть перестал. Может, от макарон, а может, от горячей воды, вскипяченной в том же ковшике. Ни чая, ни сахара в шкафчиках не было. Ну и не надо. Чем хуже — тем лучше.

«Если хочешь вешаться — так вешайся», — подсказала тренированная память. Классика мировой литературы, чтоб ее!

Вешаться Ольга не собиралась. И в мыслях не держала. Ей всего-то надо было — спрятаться, сжаться, застыть. И пусть все оставят ее в покое!

Но та же цитата насмешливо распоряжалась: «А если нет, значит, живи — и тогда думай уже только о жизни».

Логично.

Автоматически поставила смартфон на зарядку, засветившийся экран сообщил о пропущенных вызовах и сообщениях. От отца больше ничего не было, от мамы — да, и звонки, и сообщения.

Но маме звонить совсем не хотелось. Вот Игорю Станиславовичу — да, надо, он-то ни в чем перед своей дипломницей не виноват, и меньше всего — в экзистенциальном кризисе этой самой дипломницы. Она — боги, как это было давно! в прошлой жизни! — так радовалась, что ее научным руководителем стал единственный на кафедре — чуть не на всем филфаке — мужчина.

Но теперь диплом казался чем-то пустяковым, незначащим: защититься, конечно, надо бы, но можно и потом.

Когда-нибудь.

Сидеть сейчас в читалке или в архивах — это дикость. Дикость. Дикость.

Но позвонить надо. Наверное. Немного позже.

Два пропущенных от Марины Леонидовны висели в самом верху списка — свежие, вчерашние, они не то что намекали — вопияли. Опомнись!

Поначалу-то Ольга на курсы пошла по примеру Юльки: окончить и проситься туда, на фронт. Чтобы быть поближе к Виктору. Сейчас же это казалось бессмысленным. Сейчас, когда его нет…

Стоп. Даже думать такое нельзя! Даже те, кто числился убитыми, и то, случалось, восставали, как феникс из пепла, возвращались, невзирая на «официальные данные». А «пропал без вести» — это и вовсе не основание отвернуться от всего. От всех.

Стыдно распускаться. Стыдно.

Жизнь у тебя рухнула?

Может, и рухнула. Но у тебя, как ни смотри, остались мама, отец, брат. А представь, каково сейчас Галине Тихоновне, потерявшей единственного родного человека…

Резко, словно глаза застила темная обморочная пелена, Ольга опустилась на пол.

Галина Тихоновна умерла года полтора назад.

Как, как Ольга могла об этом забыть?

Родителей Виктора она почему-то совсем не помнила. Когда их «тойоту» впечатал в ограждение прицеп неловко повернувшейся фуры, Ольге было лет двенадцать, что ли. Должна