Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой
Нет, не прямо сейчас.
Сейчас Ольге нужно уйти отсюда. Забиться в какой-нибудь дальний угол. Завыть. Тихо, даже беззвучно. Стукнуться головой о ближайшую стену. Чтобы физическая боль заглушила ту, что ноет под ключицами. Только бы никого не видеть и не слышать.
Спрятаться…
Только бы тот белый листочек, трепыхавший лепестками на сером столбе, еще не ликвидировали! Лезть в Интернет, искать, спрашивать — не-вы-но-си-мо.
Словно сама судьба ткнула Ольгу носом в то объявление.
И пусть там хозяйка будет нормальная, в смысле — хозяйка, а не хозяин. Нет, пожилых сластолюбцев, на что намекало условие «сдам одинокой девушке-студентке», Ольга не боялась. По гарнизонам, где в малолетстве пришлось пожить, детей было немного, и не обижал ее никто и никогда, но драться выучилась рано, спасибо тем мальчишкам, с которыми носились по окрестным заброшкам и оврагам. И тренеру по самообороне — это уже в выпускном классе — еще одно спасибо. Так что защитить себя Ольга сумеет. Но пусть бы не пришлось, пусть дрожащие буковки выводила древняя, но все же женская рука.
Если не выйдет, если объявления уже нет, или если там жадный до юных прелестей дедуля, — тоже не смертельно. Что она, жилье себе не найдет? На самый крайний случай пару-тройку дней можно у кого-то перекантоваться. У Юльки, к примеру. Та поймет. Ни расспрашивать, ни утешать не станет. Ни расспросов, ни утешений Ольга сейчас просто не вынесет. А Юлька… Юлька поймет.
Когда Шаповалов, оформив — почти перед самым дипломом! — академку, рванул на фронт и как-то сразу попал в… черт его знает, как это правильно называется — фронтовой медсанбат? И с Юльки словно слетела привычная (и не слишком приятная) маска вечной беспомощности, так Ольгу раздражавшая. И под этой маской открылось совсем иное лицо: строгое, целеустремленное, сильное. Ольге и в голову не могло прийти, что когда-нибудь она станет что-то делать по примеру «болящей». И вот поди ж ты: если бы не Юлька, ни про какие санитарные курсы Ольга, наверное, и не подумала бы. А Юлька окончила свои с блеском, сейчас обивает пороги военкомата. Юлька даже из диагноза создала аргумент: раз мне так и так помирать, сейчас, пока болячка спит, пустите туда, где я могу пользу приносить! И Дятлов про это рассказывал…
Он это звонил, или ей примерещилось?
К черту! И пусть только попытаются ее остановить!
Не попытались.
Отец сидел у кухонного стола, и Ольга, натягивая в прихожей ботинки, мельком поймала его взгляд: тяжелый, темный, чужой…
Белеющую на углу бумажку она увидела издали — не содрал ветер, не смыли старательные дворники! Не успели! Скрестила пальцы на удачу — если жизнь в одно мгновение рухнула, пусть хоть в этой мелочи повезет! А если там окажется пожилой сластолюбец, Ольга ему доступно разъяснит, насколько он не прав.
Кого ей теперь бояться?! Без Виктора все теряло смысл…
Глава 8
Ангельский полк
— Грубит?
— Уж лучше бы грубил, — вздохнула неприметная женщина средних, а может, и пенсионных лет, с волонтерским бейджиком на кармане, поправляя волосы, и так идеально убранные под форменную косынку. — Которые грубят, те, сама знаешь, быстрее на ноги встают… ох, что я говорю, — она испуганно зажала рот рукой.
— Да брось, — печально усмехнулась ее собеседница, такая же аккуратная и неприметная, только лицо покруглее, да, судя по бейджу, не волонтер, а санитарка. — На ноги, на протезы — какая разница.
— Ох, все равно нехорошо как-то… Да оно само вот сказалось. Так я о чем. У кого хотя бы злость прорывается — это прям хорошо. А этот лежит и лежит. Вот правда, лучше бы грубил. Вот когда помыть или там в туалет, сам-то не может — а каково молодому парню, когда его баба ворочает, хоть бы огрызнулся. А он молчит и терпит. Даже когда болит…
— Воспаление в культях?
— Да ну, что ты, сам Ильин сказал, что заживление идеальное, да я и сама вижу: ни красноты там, ничего такого. Да только болит у него, и сильно болит. Вчера вон опять кололи… — она без запинки выговорила название препарата. — Хотя не просил, но видно же: простыню закусил, чтоб, значит, не стонать, и кривится весь. Вот как так, теть Маш? Ног нет, а они болят!
— Он когда в первый раз очнулся, говорил, что пятка чешется, — вздохнула тетя Маша. — А теперь, значит, болит. Фантомные боли, Мироновна, дело обыкновенное. У кого вовсе нет, у кого вот так вот.
— Знаю, — кивнула Мироновна. — Вот гляжу — и хоть плачь. Что с ним делать?
— От еды тоже отказывается?
— Как принесу, его разверну, усажу, ложкой в рот тычу — рот открывает, жует, глотает. Вот ей-богу, лучше бы ругался на меня и выплевывал! Тут психотерапевт к нему ходит, я вчера насмелилась, подошла потом, спросила, может, мне как-то… А он…
— Слышала! — тетя Маша поморщилась. — Вроде как по документам Найденов детдомовский, поэтому должен лучше адаптироваться, вроде как они к стрессам привычнее и все такое. Должен! Кому должен-то?! Тем, кто умные книжки писал, по которым этот психотерапевт учился? А теперь говорит, что, мол, Костя — исключение. Да тут каждый из них — исключение! Психотерапевт! Умные слова выучил, посттравматический шок, дескать, необычайно глубокий, а толку от его умных слов? Если уж отец Никодим не достучался…
— А батюшка был у него? — оживилась Мироновна. — Я не видала.
— И не раз был, сидел, беседовал… Ну как беседовал? Он говорит, а этот молчит и даже не глядит. Может, еще получится, а пока бесполезно.
— Я уж думала, не сыпануть ли ему в тарелку соли с горкой? Ну чтоб хоть как отреагировал! Да выгонят меня за такую… инициативу.
— Да и не поможет…
Вик слышал, как они обсуждают Костю Найденова — его обсуждают, это он теперь Костя Найденов, — и… нет, он не злился. Ему даже не хотелось чем-нибудь в санитарок швырнуть. Хорошие женщины. И за него беспокоятся искренне. И правильно понимают: если бы он злился, наверное, было бы лучше. Ему даже не хотелось крикнуть: «Да замолчите уже!» Говорят себе и говорят.
Злости-то у него хватало. Только уж, конечно, не на этих женщин или на «волшебника Илью Сергеича» (иногда того звали почему-то Ильичом). Злился на те осколки и что там еще было, что в хлам измолотили ноги. Почему ни один из этих чертовых осколков не влетел, к примеру, в шею?