Антигеноцид. Армянская секретная армия против Турции - Маркар Мелконян

Случайно в том же рейсе из Бейрута в Афины оказалась группа туристов из их родного города – «мировой столицы грецкого ореха». Одна из них, миссис Смит, была логопедом в начальной школе Монте пятнадцать лет назад и без особого успеха пыталась избавить его от шепелявости. Узнав своего бывшего ученика, она воскликнула: «Эй, смотрите все! Это же Монте!» Хлопки по плечу и «Ну как ты, Монте?» заполнили салон второго класса, пока начинающий политический убийца с иранским паспортом напряжённо придумывал, как объяснить землякам, что он делает на этом рейсе.

Вечером 31 июля, спустя несколько дней после возвращения Монте в Афины, автомобиль с дипломатическими номерами остановился у офиса Turkish Airlines – неподалёку от места, где он ждал. Сквозь затемнённые стёкла было видно четыре силуэта: двое спереди и двое сзади. Прошло уже две недели с его прибытия, а операция всё ещё не была проведена. Он подошёл к машине, поднял пистолет калибра 7,32 мм и выстрелил в водителя и пассажира на переднем сиденье. Затем развернулся и открыл огонь по фигурам сзади. Когда он уже уходил, молодой человек вылез с заднего сиденья, держась за рану, и бросился за ним. К погоне подключились прохожие.

Перебегая оживлённую улицу, Монте поскользнулся, и его часы Seiko со звоном упали на асфальт. Это был подарок японского друга, выгравировавшего его имя на механизме. Монте резко развернулся посреди дороги, ища часы среди зевак и сигналящих машин. Найдя их, он схватил их и снова рванул вперёд, проталкиваясь сквозь пешеходов, пока за ним бежали преследователи. Задыхаясь, он добежал до вершины холма и в парке за ним окончательно оторвался от погони.

На следующий день из газеты он узнал, что убитым водителем был Галлип Осман – административный атташе турецкого посольства в Афинах и агент турецкой разведки MIT. «Отлично, минус один турецкий шпион», – подумал Монте. Но он был вовсе не рад узнать, что раненым пассажиром оказалась жена Османа – Севиль. И был потрясён, узнав, что фигурами на заднем сиденье были его шестнадцатилетний сын и четырнадцатилетняя дочь. Дочь, Неслихан, умерла от ран, а её брат в присутствии журналистов поклялся, что, повзрослев, пойдёт по стопам отца в MIT.

Когда позже Алек спросил Монте, зачем он стрелял в подростков на заднем сиденье, тот резко ответил: «Я не собирался оставлять свидетелей, которые могли бы меня опознать». «Во всяком случае, – писал он позже в странном отрывке, – затемнённые стёкла машины атташе мешали стрелявшему понять, кто есть кто. Если бы видимость была лучше (а стрелявший думал, что сзади находятся другие дипломаты), девочка, вероятно, осталась бы жива».

У Монте никогда не возникало сомнений, что отец девочки, турецкий атташе, был законной целью: он добровольно представлял режим, который продолжал оккупировать северный Кипр, арабский Искендерун, Курдистан и большую часть исторической Армении, уничтожая тысячи курдов, стирая с лица земли сотни их деревень и заключая в тюрьмы и подвергая пыткам профсоюзных лидеров, студентов и других граждан Турции. И, ко всему прочему, как выходило, атташе был «виновен» ещё и в том, что ездил в машине с затемнёнными стёклами, не «предоставив» своему убийце более ясную цель.

Когда я узнал, что мой брат направил пистолет на силуэт на заднем сиденье и застрелил четырнадцатилетнюю девочку, я не мог избавиться от мысли, что ему потребуется очень многое, чтобы искупить это. Со временем его сожаления стали менее поверхностными. Спустя пять лет он назвал это преступление контрпродуктивным и ничем не оправданным и на протяжении следующих тринадцати лет пытался предотвращать подобные жестокие поступки других. Это было его способом искупления. Но оно никогда не могло быть достаточным.

Когда Монте вернулся в Ливан из Греции, я заметил, что он утратил свою улыбку. Он присоединился к лагерю Народного фронта борьбы Палестины в пустыне к югу от долины Бекаа, неподалёку от деревни Янта. В первую ночь дежурства тысячи звёзд, ярче любых, что он видел раньше, заполнили небо до самого горизонта. Впервые за многие месяцы он провёл часы в тихих размышлениях, прерываемых лишь полосатой гиеной, чьё завывание в пустыне напоминало плач ребёнка. После изнурительных упражнений на рассвете он проводил день на плацу, на стрельбище, под колючей проволокой и огнём, кувыркаясь вниз по склонам, усыпанным острыми камнями, чертополохом и колючками аканта.

Многие из обучающихся в лагере были shibl – «волчата», подростки. Некоторые из них буквально пробежали через пустыню и пересекли сирийскую границу неподалёку от лагеря, спасаясь от репрессий президента Сирии Хафеза Асада против «Братьев-мусульман» тем летом. Среди старших были арабы и армяне – в основном из Сирии, Ливана и Палестины. Были и шесть курдских бойцов из РПК Абдуллы Оджалана.

По ночам курды действительно видели сны о своей страдающей Родине, а проснувшись, сразу бежали на плац. Они с энтузиазмом рыли окопы и во время штурмовых упражнений кричали «Таура! Таура!» – «Революция!», вместо привычного «Аллах акбар!» – «Бог велик!». Срывая редкие айвы, они оставляли монеты у корня дерева, а когда друзы собирали оливки в соседнем саду, помогали им, забираясь на деревья с вёдрами. Однажды, когда курд Сулейман разломил банан пополам и машинально дал товарищу Хассану меньшую часть, его товарищ по РПК Тержуман потребовал провести «круг критики и самокритики». Сулейман признал свою ошибку и торжественно поклялся больше так не поступать.

Когда первоначальное удивление прошло, неряшливые, ругающиеся и курящие арабы и армяне в лагере начали чувствовать неловкость рядом с воздержанными курдами, с их интернационалистскими песнями, ссылками на немецкую классическую философию и постоянной сосредоточенностью на революции. Но Монте это восхищало. «Эти ребята – как золото!» – восторгался он.

Их энтузиазм оказался заразительным. Один за другим курильщики стали отказываться от своих сигарет после утренних пробежек. Все товарищи мрачно собирались у радиоприёмника, слушая новости о военном перевороте в Турции 12 сентября 1980 года. Арабские новобранцы добровольно вызывались стрелять в турецких дипломатов. Вскоре все они уже маршировали плечом к плечу под солнцем, выкрикивая на арабском, курдском и армянском: «Возвращение на родину!», «Борьба до победы!» и «Мы – федаины!».

В Янте Монте ощутил то редкое, почти электрическое состояние, которое возникает, когда живёшь и сражаешься ради общей цели. Слово «солидарность» здесь звучало слишком бледно, как будто пыталось описать бурю шёпотом. Самые простые действия – присесть вокруг блюда с чечевицей, ломать хлеб и передавать его друг другу, сдавать кровь, передавать шинель при смене караула – превращались в нечто вроде ежедневного ритуала, в котором не было ни эгоизма, ни показного альтруизма. Независимо от того, были ли их цели вообще достижимы, эти люди хотя бы на несколько дней или недель