Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Двенадцать борозд по двадцать шагов — это двести сорок шагов канавы, и рыть их гоблинским кинжалом я не собирался. Мертвец, взятый под плечо и уложенный на бок, пашет борозду не хуже плуга. Из него получается плохой солдат, но приличный сельскохозяйственный инвентарь.

Академия называет это ритуальной геометрией. Я называю это упряжкой.

Я вел от ног Ткача: шаг, шаг, зарубка на память, поворот, и волоком назад. Потом пыльца, потом прах поверх, потом накрыть плоским обломком шляпки, потому что дыхание сверху садилось в открытую борозду и портило вязь так же надежно, как вода. Ткач стоял в центре, не сходя с места ни на палец, и по нему одному я и держал направление: единственная неподвижная вещь на этом поле.

Первая. Третья. Шестая.

К седьмой я перестал понимать, где верх, потому что верха в этом зеленом не было вообще, а был только Ткач и счет шагов от Ткача. К девятой у меня начали ныть зубы — не от страха, от кислоты, которая садилась на саван и добиралась до кожи по краям. К одиннадцатой Спорыш выдал последнюю щепоть и обмяк на плече, светясь тускло-серым, что у него означает не страх, а честное истощение.

— Все, хозяин. Все, что было. Девять дней без нормальной гнили, а ты хотел двенадцать.

Одиннадцать борозд лежали закрытые. Двенадцатая была вспахана, суха и пуста. Я снял перчатку и посмотрел на свою руку. Кровь владыки в связующее идет лучше пыльцы. Она держит вязь плотнее, схватывается быстрее и не боится сырости. В Великом Круге я лил три капли на весь узор и поднял этим тысячи.

Кровь владыки при этом ставит на провод метку. По такому проводу идет не только приказ. По нему идет и обратное — кто послал.

Двенадцатый в этой дюжине и без того у меня был бракованный. Я подрезал ему узлы заново еще на курганах, потому что борозда пересохла, пока я возился с остальными, и он с тех дней отзывался позже своих и глуше своих. Двенадцатый номер и двенадцатая борозда сошлись в одном месте, и я даже отметил про себя, что это, должно быть, забавно.

Я вскрыл палец кинжалом и залил ему борозду своей кровью. Она села в прах, потемнела и схватилась быстрее, чем схватывалась пыльца.

— Хозяин, — раздалось очень тихо под левым ухом. — Это же ты.

— Это связующее.

Звезда легла.

Ткач принял ее не голосом и не жестом: просто по всей низине в один момент стало на порядок холоднее, и я почувствовал двенадцать концов так, как чувствуешь пальцы на руке, отсиженной до онемения, когда она начинает отходить. Одиннадцать пальцев были ровные. Двенадцатый был теплее и ближе, чем следовало.

Потом зелень стала жиже.

Дыхание твари уходило, как уходит вода из бочки с трещиной: сначала видишь на локоть, потом на десять шагов, потом видишь, что стоял. Туман поднялся, и я оглядел свой отряд, и оглядел его так, как и всякий, кто три четверти часа работал спиной к собственной армии.

Двести шестьдесят стояли. Двадцать шесть споровиков плавали в мокрой пыли, не потеряв ни единого за весь поход. Мясник держал вес на обнаженной кости и стоял ровно, потому что поле здесь твердое. Птица никуда с его холки не съезжала. Ткач в центре звезды. Дюжина на своих концах, целая, нерастраченная, с полным запасом стужи.

Дыхание, которое у миконидов выжгло целую колыбель, прошло по моему Легиону и не забрало ни одного. Мертвые не дышат. Я знал это, когда поднимал их. Я знал это, когда шел сюда. И я стоял, считал и ловил себя на том самом чувстве, за которое в моей биографии уже дважды выставлялся счет: на удовольствии от сделки, которая слишком хороша.

Тогда я посмотрел на пехоту второй раз.

Зеленые споры не осыпались с них серой трухой, как осыпались с моего савана. Они лежали. Лежали на трухлявых плечах, на изъеденных шляпках, на пухлых боках споровиков ровным светящимся налетом, и налет этот держался, и он не гас.

— Ткач. Дрянь на них сидит и не сходит.

— Он не убивает этим, Владыка Тлена. Он этим…

Ткач замолчал.

Два ряда тусклых огней над нами сдвинулись ближе, без спешки.

— Слово ушло, — сказал он наконец. — Их было три, и я держал их тысячу лет, и одно ушло сейчас. Прости меня.

У меня осыпался единственный, кто помнил, чем эта тварь взяла Изумрудную Колыбель. Синица на холке раскрыла клюв беззвучно — тот самый признак, что был у мешков и у стены. Вот только ни мешков, ни стены рядом не стояло. Стоял мой собственный строй, припорошенный светящейся пылью.

Я записал это в графу «приход» — не в свою. Некромант обязан думать о том, что он заметил и не понял, потому что второй раз лес не спрашивает. Я это знал. У меня в биографии два таких случая, и оба раза я списал на пустяк — из чистой лени, потому что разбираться было дольше.

Ждать я не мог. Звезда лежала свежая, вязь по борозде живет недолго, а глотка была открыта, и с открытой глоткой у меня стояли посчитанные двенадцать. Стрелять надо было в открытое.

— Легион! — я ударил древком, и навершие пошло изумрудным на весь этот проклятый серый простор. — Строй по рывкам! Пупырышек, отдыхай, ты свое отдал. Ткач, держи звезду.

И только когда все двести шестьдесят пришли в движение и налет на них качнулся и не слетел, до меня дошло, что дракон не выдыхал в нас отраву.

Он в нас сеял.

Но к этому моменту мой Легион уже шел вперед.

«Всякий садовник знает: посади да полей — что-нибудь непременно вырастет. Дурак радуется всходам. Умный сперва припоминает, что сажал.»

Гоблинский предсказатель Муть Туманный

Вязь в свежей борозде живет от четверти часа до часа, и срок ей ставит сырость. Сырости на дне было столько, что я взял себе четверть и начал считать с того мгновения, как Звезда легла.

Четверть часа мне предстояло потратить на задачу, которую я не решил ни на курганах, ни на марше, потому что до этого дня она была теоретической.

Звезда Хлада — это