Взрывные грибы - Виктория Кравцова

В Академии на такую работу дают полдня, подмастерье и сухую площадку. У меня было поле, изрытое кислотными ямами, и любопытство размером с гору.

— Хозяин. — Спорыш говорил из воротника и наружу не лез. — Хозяин, я с самого спуска ел эту гниль.

— Ел.

— Я ел его.

Он замолчал и стал это переваривать — в самом мерзком смысле, какой у слова есть.

— Значит, ты первый в известной мне истории, кто отужинал хозяином леса и остался недоволен порцией, — я уже разматывал ремень подсумка. — Пыльца.

— Хозяин, у меня внутри его кусок! Что, если он оттуда меня слышит? Что, если он оттуда мной руководит?

— Тогда впервые за поход тобой руководит кто-то компетентный. Пыльца, пупырышек.

Шея пошла вниз.

Не замах. Замах я видел у Древесного Крушителя, он выглядит иначе и начинается с плеча. Эта черепичная колонна опустилась низко, до самого поля, и остановилась в трех десятках шагов от моего левого фланга, и в опущенной голове раскрылась пасть без единого зуба. Провал глотки густо зарос мешками. Мешки поднимались.

Он не бил. Он набирал.

— Владыка Тлена, — Ткач стоял там, где стоял, слева от меня, и не шевелился, потому что шевелиться ему больше нечем. — Он набирает в себя.

— Вижу.

— Мертвым его дыхание не повредит.

— Мертвым — нет.

Живого мяса в моем отряде было ровно одна штука. Она стояла посреди поля, держала посох и очень хотела дышать дальше. Я полез в подсумок.

Рецепт я купил в Тхынг-Баге вместе с жабьей слизью — в той же сделке, у того же прохиндея не то Пшика, не то Пшека, за две монеты и обещание не рассказывать, где взял. Четыре года он лежал у меня в записях между «поднятие мелких увядших экземпляров» и списком должников. Гномий спирт, вытяжка могильной плесени и капля концентрированного некроза. Пшик — или Пшек — клялся котлами, что этим можно прочистить горло подавившемуся троллю, и что любое поветрие оно берет на корню.

Дырка в рецепте была одна, и я знал ее все четыре года. Некроз в него шел не любой. Шел концентрированный. Я достал пузырек с почти черной жижей.

У меня их было два. Я нес их от самого Тхынг-Бага, не тратил ни на Защитника, ни на гончих, ни на Тарана — Тарана я жег вторым, тем, что похуже, и до сих пор считаю, что переплатил. Оба этих пузырька были посчитаны на дракона. На дракона, не на мои легкие.

Я вынул пробку и накапал в спирт три капли. Три — это половина полосы на стекле. Половина полосы стоит примерно двух споровиков, набитых под шляпку смертью, а двух споровиков в конце этого похода мне будет не хватать. Я знал это, пока капал, и накапал ровно три, и заткнул пузырек, и сунул его обратно, и записал расход в ту графу, где у меня лежит все, за что я потом сам себя ругаю.

Лоскут льняного савана у меня давно был отдельно от прочего тряпья, в промасленной коже, сухой. Тряпку на морду покупают до похода, а не во время.

Я плеснул. Из горлышка ударило так, что заслезились глаза и на секунду отступила вся вонь Ямы разом — сладковатая, гнилостная, трехдневная. Тхынг-Багский прохиндей не соврал. Этим действительно можно было прочистить тролля, а заодно и того, кто взялся его чистить.

— Хозяин, ты сдурел?! — Спорыш откатился по плечу к самому шву. — От этого мои гифы вяжутся узлами! Ты уверен, что оно спасет тебе легкие, а не растворит лицо до черепа?

— Если растворит, мне больше не придется смотреть на твою физиономию.

Я обмотал саван по лицу и завязал на затылке двумя узлами, потому что один узел на затылке — это узел, который развяжется.

Дракон выдохнул.

Оно шло не как облако. Облако имеет край, за краем — воздух. Это шло стеной, от поля до тумана, светящееся зеленым изнутри, и первое, что я потерял, был Легион. Триста тел стояли в двадцати шагах впереди. Их не стало. Потом не стало моих сапог, не стало посоха в вытянутой руке — навершие горело изумрудным и просвечивало сквозь наплывшую дрянь мутным пятном не дальше локтя.

В носу горело. В легких — тоже. Дышать через проспиртованный саван — все равно что дышать через раскаленную кузнечную ветошь, зато я дышал, а сладкая гнилая одурь, которая ползла с этим выдохом, до меня не добралась. Споры садились на ткань и сходили с нее серой трухой.

Голова была ясная. Ясная голова — единственное, за что я платил три капли, и она у меня была.

Слева от меня в этой зелени висело светлое. Дюжина стояла нерастраченной, как стояла от самых курганов, и там, где начинался их холод, дыхание твари садилось хрустящей крошкой. Один боец выметал вокруг себя шагов на пять. Двенадцать таких, разведенные по фронту, вымели бы мне рабочую площадку начисто, и я стоял бы в чистом воздухе, и работал бы в четыре раза быстрее.

Стужа у меня была посчитана на глотку. Не на воздух. Я отнял у себя эту мысль так же, как отнимаешь у себя последнюю монету в кабаке: с полным пониманием, чего лишаешься, и с полным пониманием, зачем.

— Легион! Вперед на двадцать!

Управление рывками я держал с того дня, как второй морок обошелся мне в одиннадцать тел, и держал добросовестно: короткий приказ, счет, «стоять», проверка. Я отсчитал двадцать. Я дал «стоять».

Между «вперед» и «стоять» кислотный кратер съел сорок моих бойцов.

Кричать им нечем, и это, пожалуй, худшее в моем ремесле. Оттуда пришел не крик. С той стороны раздалось лишь шипение — длинное, сытое, на четыре удара сердца, ровно столько же, сколько у этой жижи уходило на сухую ветку. Потом еще одно. Потом сети в моей голове стало легче на сорок нитей, и легкость эта была та самая, узнаваемая, с которой у меня отваливаются подчиненные.

Я обвел кратеры посохом по кругу еще на подходе. Я их видел. Я запомнил, где они. И отдал приказ идти вперед в ту сторону, куда сам же смотрел четверть часа назад, и в приказе не было ни слова про то, чего в тумане не видно.

Двести шестьдесят. Сорок трухлявых тел за то, чтобы узнать, где у меня под ногами дырка. Дорого. У Скряги Бронза за такой курс отняли бы перо. Дальше я работал уже честно, то есть медленно.

Синица