Пышка. Накормлю тебя нежно - Авелина Атталь

«Лучшее, что я ел за последние несколько лет». Он написал это!.. Сам. Своей рукой… И подписался «С.А.», как будто боялся, что я не догадаюсь, от кого это.

Я осторожно положила стикер в ежедневник, между страницами, чтобы он не помялся, и весь день потом то и дело открывала его и перечитывала, как школьница, влюблённая в старшеклассника.

Станислав Андреевич в тот день в отделе почти не появлялся. Он сидел у себя в кабинете, закрыв дверь, и я видела его только мельком, когда он выходил на планёрку — такой же собранный, в костюме, с непроницаемым лицом и серьезно нахмуренными бровями.

А вечером, когда все уже начали собираться домой, я решилась снова совершить «невозможный поступок».

Я достала из сумки контейнер — второй, который я приготовила ещё утром, на всякий случай, — и поставила в него ужин: лёгкое овощное рагу с чечевицей, немного запечённой курицы и домашний хлеб с семечками. И прикрепила записку: «Надеюсь, вы не против. Просто мне показалось, что вы вчера очень устали. Лида».

Я дождалась, пока Станислав Андреевич ненадолго выйдет из кабинета — он уходил последним, как обычно, — и, когда он скрылся за дверью лифта, проскользнула в его кабинет, положила контейнер на стол, рядом с монитором, и вышла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

На следующее утро контейнер снова стоял на моём столе. Пустой. И с новой запиской: «Не против. Спасибо. С.А.»

Я улыбнулась, как дурочка, и весь день потом ловила на себе удивлённые взгляды коллег, которые, наверное, думали, что я получила премию.

А я просто была счастлива.

… Так началась наша тайная жизнь.

Каждое утро я приносила контейнер с едой и оставляла его на столе Станислава Андреевича, пока он был на планёрке. Каждый вечер он возвращал мне пустой контейнер с запиской. Сначала записки были короткими — «Спасибо», «Было вкусно», «С.А.», — но постепенно они становились длиннее.

Однажды он написал: «Суп с грибами был необыкновенным. Где вы научились так готовить?»

Я ответила: «У бабушки. Она говорила, что главное — не рецепт, а настроение. А ещё она говорила, что если готовишь с любовью, то даже самая простая еда получается волшебной».

На следующий день он написал: «Ваша бабушка была права. Передайте ей спасибо. С.А.»

Я не стала писать, что бабушки уже нет. Вместо этого я приготовила ему грибной суп — тот самый, с белыми грибами и тимьяном, — и оставила записку: «Она бы обрадовалась. Лида».

В пятницу, когда я пришла на работу, на моём столе лежал контейнер и записка, написанная более размашисто, чем обычно, как будто он писал её быстро, пока никто не видел: «Лида, я не хочу показаться наглым, но не могли бы вы приготовить что-нибудь... особенное? Я не знаю, что именно. Что-то, что вы любите больше всего. Я хочу попробовать. С.А.»

Я перечитала записку три раза. Потом ещё три. И ещё раз, чтобы убедиться, что мне не мерещится.

«Что-то, что вы любите больше всего».

Он попросил меня приготовить!... Именно — попросил.

В голове не укладывается.

Это было так не похоже на холодного, строгого Станислава Андреевича Ковалёва, который привык только ставить дедлайны и требовать отчёты, что у меня внутри всё перевернулось.

В тот вечер я пошла домой и достала свой заветный блокнот. Я перелистывала страницы, вспоминая бабушкины рецепты, мамины советы и свои собственные эксперименты, и в какой-то момент поняла, что хочу приготовить не просто вкусную еду, а что-то, что расскажет ему обо мне больше, чем любые слова.

Я остановилась на медовике. Не на том сложном, с двенадцатью коржами, который я пекла на дни рождения, а на простом, домашнем, с тонкими коржами, нежным кремом из сметаны и мёда и грецкими орехами.

Бабушка говорила, что медовик — это не торт, это признание в любви, потому что его нужно печь медленно, с терпением, и каждый корж пропитывать кремом, чтобы он стал мягким и таял во рту.

Я пекла его всю ночь.

Утром, сонная, но счастливая, я упаковала кусок медовика в контейнер, прикрепила записку: «Это мой самый любимый. Надеюсь, вам понравится. Лида», — и поехала на работу.

Но не успела я дойти до кабинета Станислава Андреевича, как в коридоре меня перехватил Витя.

Он выглядел взволнованным, взъерошенным больше обычного, и в руках у него был