Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Тут и вправду не работает ничто и никто, не снуют подмастерья, не щелкают литеры, не пыхтит пресс, а он, хозяин, – трудно не догадаться – в полумертвой типографской тишине, особенно пугающей, встречает меня сразу же, раскидывает руки словно для объятий. Но шагать ему навстречу мне не хочется. Таких, как он, в Венеции много: черты лица приятные, но слишком сахарные, всякий жест – заискивающий, располагающий к знакомству. Он – белокурый, с голубыми глазами – заманчиво улыбается мне.

– Ну и что же вы стоите! – я слышу не с первого раза. Как только отвожу взгляд от лица, тут же словно забываю его. Кто-то другой, вероятно, обозвал бы хозяина духом, но мои мысли направлены в иную сторону: может, свет пронизывает его иначе, может, здесь теряют власть известные науке законы? – И бросьте уже эту корзину! Вы присаживайтесь-присаживайтесь, погодите, сейчас я попрошу слугу принести вина, вы же не откажетесь? И он принесет его, – хозяин повышает голос, – если не захочет провести остаток дней на улице!

В глубине типографии – там так же тихо – кто-то вздыхает, кряхтит.

Хозяин поправляет жилет, рубашку, присаживается перед столиком, стоящим посреди типографии, – такие обычно держат в кабинетах, специально для визитеров. Я незаметно провожу рукой по ближайшему уголку пресса – не показалось: пыль, всюду пыль, ею полон воздух. Все здесь замерло. Точно ли я попал туда? Точно ли старый Исфахнян… Нет, он никогда не ошибается. У меня ведь три адреса. Кто решил, что получится с первой попытки?

Ясно кто – я.

– И какими же судьбами вас занесло ко мне? – Хозяин улыбается. Я сажусь напротив. Замечаю, что рубашка у него белоснежная, но мятая. – Так редко дождешься компании! Тем более столь юной!

– За тем же, зачем к вам приходят все остальные. – Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать «приходили». – Заказать книгу. Если уличным проходимцам можно печатать прибаутки и анекдоты, то почему мне – нельзя?

– Ах, вы меня не так поняли, я совсем-совсем не хотел вас обидеть! – Хозяин взмахивает рукой, словно отгоняя насекомых. Чихает – видимо, пыль попала в нос. – Книги, книги, да… Прелестно, что они стали модными, как бы радовался мой отец! Но книги для меня дела давно минувших дней. Хотя, знаете, когда-то я издавал такие прекрасные in octavo[13], попрекраснее томиков Петрарки, да-да… сейчас-сейчас, у меня где-то рядом, покажу!

Я не успеваю отговорить его. Он вскакивает, прячется в темноте типографии, шуршит, явно роясь по сундукам и ящикам, наконец возвращается: лицо еще более сахарное, улыбка – медовая; в руках – небольшая книжица в красном переплете, с золотыми витыми буквами.

– Вот, – протягивает он ее мне. – Не бойтесь, листайте. Храню как память. Напечатал десять таких… – Он вдруг замолкает.

Понятно – ждет, когда я полистаю. Я открываю книжицу и скольжу глазами по стихотворным строкам; не нужно вчитываться, чтобы понять – посредственность, хотя такой мне мнится любая поэзия, путающая умы, наводящая на неверные мысли.

– Ну как? – спрашивает он, сложив руки на коленях и подавшись чуть вперед. – Вам нравится?

– Я ученый, – ищу пути отступления. – Поэзия для меня туманна!

– Что вы! Наоборот: свежий, не обремененный ажурными сравнениями взгляд способен понять это куда лучше… ах! – Хозяин вдруг хватается за голову. Все движения его словно бы продуманы заранее. Он напоминает актера, слишком хорошо вошедшего в роль и тем самым лишившего ее всякой индивидуальности. – Как я забыл! Простите дурака, простите, но мы не представились. Меня можете звать просто Мануцо. А вы?..

– Валентино ди Комето. – Почему так не по себе раскрывать ему имя? Откуда эта суеверная боязнь?

– Ах, какое чудесное-чудесное имя! – Хозяин хлопает в ладоши. – Ну так что скажете?

Хочу молчать. Но выхода нет.

– Насколько я могу судить, – делаю вид, что вчитываюсь в какое-то стихотворение, – вполне неплохо. Не берусь судить о вашем, надо полагать, таланте?

– Да-да, вы все верно поняли! Приятно слышать такую оценку своего творчества…

– …и все же, – в этом царстве сна, где отсутствуют и звуки, и движения, а те, что есть, донельзя искусственны, надо брать инициативу в свои руки, – я бы хотел поговорить о книге. Дело в том, что у меня есть к вам особый заказ. По просьбе старого Исфахняна…

– Ох! Как он поживает?

Делаю вид, что не слышу вопроса. Уже отложив книжицу стихов на столик – как оказалось, тоже пыльный, – залезаю в корзину и достаю провонявшие рыбой листы. Протягивают Мануцо. Он ведет носом. Хмурится.

– Если позволите, мне нужно отойти за духами. – Он машет перед собой рукой. Дышит тяжело. – Это… что это такое, синьор Валентино? Какая-то новая юношеская шутка?

– Нет, это… тот самый заказ. Возьмете напечатать как можно скорее? Красиво: уверен, иначе вы не умеете. – Может, хотя бы лесть оживит этот мир? – Конечно, все будет оплачено как подобает. Только назовите цену.

Мануцо берет книгу странника Валентина из моих рук. Морщится сильнее. Щурится – видимо, подводит зрение – и роняет ее на стол, выпадает лист с рисунком: тварь с человеческим телом, петушиной головой и змеиными хвостами вместе ног.

– О нет-нет. – Все так же тяжело дыша, он обмахивается ладонью. – Валентино, уберите это обратно в вашу рыбную корзину. В моем доме всегда было много книг, и… да, я читал про это. Я знаю, что это такое! Даже в руки больше не возьму. У меня будут проблемы. Да и у вас они будут. Не думайте, я никому не скажу. Мы же в Венеции, но… но узнай об этом кто-то другой… – Он тычет пальцем в глубину типографии, где давно затих слуга, так и не принесший вино.

– Разве вы откажетесь, допустим, за удвоенную плату? – Какие еще рычаги влияния найти на этого полупрозрачного человека?

– Откажусь! Откажусь, трижды откажусь, не просите! Это все, – он обводит руками замершую во времени типографию, – не про деньги! Про удовольствие. Про праздное время. Про маленькие, удобные томики стихов… Заберите, прошу вас. Знаете, мой брат, уж даже не гадаю, что на него нашло, много лет назад подался в священники, так что я слышал много историй из папского двора… ему рассказывали другие… рассказывали, что делают за такое! Сам-то он тут, в одном из приходов… Да, мы в Венеции! Нам везет. За водяной преградой мир все еще бывает варварским.

Я только открываю рот, чтобы сделать новое предложение, но Мануцо жестом прерывает меня.

– Нет-нет,