Ртутные сердца - Денис Геннадьевич Лукьянов

Вдруг слышу шелест бумаги. Позволяю себе оторваться от прилавка. Вижу, как Валентин – избавился от свинины, корзину с книгой завалил рыбой, купленной прямо тут, – записывает что-то в тетрадь. Торговка смеется, смотрит на меня, недовольно цокает.

– Ох, молодость! Ну вот так бы и сказали. И все сразу понятно!

Она хватает нужную тушку толстыми покрасневшими руками – все в мозолях – и протягивает мне. Я смотрю на Валентина. Он кивает. Убираю гуся в корзину, уже полную яблок, – может, он заговорит дома, когда мы останемся наедине? Тошно. Больше не могу бродить по рынку, слушать ругань торговцев и торговок, глядеть в стеклянные глаза рыб и таскать за собой Валентина-странника, который, кажется, чувствует себя полностью на своем месте.

Наконец веду нас вдоль каналов. Валентин как-то подозрительно всматривается в водные отражения, словно видит в них больше необходимого, словно они для него – не просто игра света, а мистическое откровение, так обожаемое ему подобными. Мы идем прямо к Сан-Марко, где на месте бывших торговых лавок жмутся друг к другу книжные магазинчики, величайший дар Мануция[12]; ах, как хорошо было бы взаправду, по заветам старика типографщика, спешить не торопясь – что бы ответил на это гусь, лежащий в моей корзине? Я не теряю надежды.

Зато точно знаю, что ответит старый Исфахнян. Кажется, слышу эти слова, как только мы входим в его лавку. Я поглубже вдыхаю – запахи страниц и чая успокаивают; возвращают в недалекие времена, когда все было спокойно: как жаль, что не изучено, не подчинено нами, кроме как в часах, время и нельзя сделать широкий шаг на пару дней назад, околдовать природу, как пытались жрецы древности и все еще пытаются шарлатаны-алхимики, одного из которых, видимо, я привел с собой. И он, странник Валентин, уже листает книги. Нежно, будто касается обнаженных женских тел.

– Ты принес в мою лавку гуся! – сперва я слышу хлопок в ладоши, потом знакомый голос. – Значит, все хуже некуда. Что случилось, Валентино? Рад, что вы с твоим гостем, похоже, нашли общий язык!

– Мы нашли общие интересы, – вздыхаю я, наблюдая, как странник Валентин и старый Исфахнян кивают друг другу. – Но вы, как всегда, правы. Проблемы никуда не делись. Пока.

Старый Исфахнян слушает меня, как обычно параллельно листая книги, привезенные совсем недавно. Со стороны кажется, что внимание его рассеянно, что он хочет побыстрее выпроводить гостя, но я-то знаю: он ловит каждое мое слово, а какой-то иной частью сознания, науке и религии неизвестной, погружается в чтение и мысли. Когда отец привел его в наш дом, сказав, что отныне – и во веки веков, тут же добавил в шутку, – это мой учитель в самых главных дисциплинах – науке и философии, – я опешил, не понял, зачем мне такой пожилой, явно закостенелый наставник, да к тому же иноземец, навряд ли понимающий больше десяти слов на нашем языке; его блестящие медные пуговицы показались мне дешевой уловкой, отвлекающей внимание от пустого взгляда и сухих губ. Но в тот же миг старый Исфахнян ввергнул меня в ступор, разогнал все налипшие, как мухи на пролитое вино, дурные мысли, спросив на прекрасном итальянском: «Валентино ди Комето, ответьте мне на один вопрос, чтобы я понял, чему вас учить необходимо, а что вы и так прекрасно знаете: чего хочет тот, кто любит прекрасное?» Теперь я понимаю, что он цитировал Платона, но тогда, в вечер знакомства, я только молча, удивленно смотрел на него. Старый Исфахнян от души рассмеялся и, когда отец подал ему чай, наконец сказал: «Что же, учить вас придется всему».

Он часто повторял одну и ту же историю: то ли смаковал воспоминания, то ли напоминал самому себе ответ на заданный вопрос. Рассказывал, как промозглой дождливой ночью с беременной женой и тремя детьми прибыл в Венецию сквозь сизые штормы, вызванные то ли яростью природы, то ли капризами старых богов, все еще охраняющих этот город, и до утра разгружал мешки со специями и пожитки: какие в сундуках, какие – завернутые в тряпье. Дела с жильем они решили быстро – в каждом городе, смеялся старый Исфахнян, у него надейся по дальнему родственнику, они наводнили Париж, Прагу, Лондон, Москву, Рим. Старый Исфахнян принялся за дело: торговец до мозга костей, сын и внук торговцев, он продавал ароматное золото специй, а потом увидел, как в нашем городе странников любят книги, какая лихорадка завладела людьми, вкусившими свободу мысли. Тогда-то он, души не чаявший что в старых сказках своего народа, что в сочинениях современных мыслителей, и понял – наконец оказался дома. Он въехал в старую лавчонку на Сан-Марко – и в тот же вечер подружился со всеми сварливыми соседями-торговцами. Он умел заводить дружбу искреннюю, на десятилетия, но брал от нее все. Каждая приятельская беседа, каждое крепкое рукопожатие, каждое щедрое угощение – все обращалось выгодой. Он договаривался с типографщиками и закупал книги дешевле других; знал молодых и талантливых художников, согласных работать за скромную плату; знакомился со случайными поэтами, пришедшими в лавку, и заказывал у них короткие строки, способные растопить самое холодное сердце. Интересно, могли бы они поразить отца моей Софи?.. И старый Исфахнян учил всему этому меня. Из его уст лилась мудрость не только вековая, но и житейская.

Он продолжает учить меня ей прямо сейчас. Пока я стою в его лавке, вспоминая все это, и смотрю, как он внимательно разглядывает гуся – тот все еще молчит, проклятый, молчит!

– Я все понял, Валентино, я все понял. Дай-ка мне сюда этот список, перестань так нервно теребить его в руках, порвешь!

Я даже не заметил, что зачем-то держу список в руках. Отдаю. Старый Исфахнян берет, но не смотрит – все еще изучает гуся.

– И кто только посоветовал взять тебе именно эту тушку… – В ответ я киваю в сторону Валентина, но старый Исфахнян не замечает. – Мало того что гусь твой никогда не заговорит, так еще и к столу совсем не годится…

Он пробегает глазами список, недовольно хмыкает – всего лишь! Меня эти проклятые сотни указаний по одному только меню – с супами из рыбы и мяса, яйцами,