Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер

стоящий среди членов Политбюро на трибуне Мавзолея Ленина в дни государственных праздников и парадов. Сверхъестественно бурные страсти, вызванные книжными историческими реминисценциями, имели своим источником иррациональность политического климата, в котором выросла и развивалась однопартийная система. Рядовой большевик ощущал, что его отстраняют от собственной работы — от революции. Над ним воздымались его собственное государство и партия, словно бы наделенные своим разумом и волей, которые имели мало общего с его разумом и волей и вынуждали его поклоняться себе. Государство и партия представлялись ему слепыми силами, действующими нелогично и непредсказуемо. Когда большевики превращали Советы в «органы власти», они вместе с Троцким были убеждены, что создают «самую открытую и прозрачную политическую систему», какую когда-либо видел мир, — систему, при которой правители и подчиненные окажутся ближе друг к другу, чем когда-либо прежде, при которой народные массы получат возможность для такого непосредственного выражения и воплощения своей воли, какого у них никогда не было. Однако через несколько лет однопартийная система, а вместе с ним и общество в целом лишились всей своей прозрачности. Ни один социальный класс не мог свободно выражать свою волю. Соответственно, их воля оставалась неведомой. Правителям и политическим теоретикам приходилось лишь догадываться, в чем она заключается, но события все чаще и чаще учили тому, что их догадки ошибочны. В результате социальные классы принимали облик стихийных сил, непредсказуемо напиравших на партию со всех сторон, а в каком-то смысле действительно стали такими стихийными силами. Группировки и отдельные лица внутри партии под давлением этих сил словно бы неосознанно двигались в самых неожиданных направлениях. Во всех сферах между тем, что люди думали (о себе и о других), тем, чего желали, и тем, что делали, возникал или продолжал расширяться раскол — раскол между «объективными» и «субъективными» аспектами политической деятельности. Решительно никто не мог сказать, кто друг, а кто враг революции. И правящая группа, и оппозиция блуждали во тьме, сражаясь с реальными опасностями и призраками, гоняясь друг за другом и за своими тенями. Они стали относиться друг к другу как к таинственным социальным образованиям с тайными и зловещими возможностями, которые следовало вскрыть и обезвредить. Именно отчуждение от общества и друг от друга заставляло правящие фракции объявлять оппозицию орудием чужеродных социальных элементов, а оппозицию — утверждать, что за правящей группой стоят силы «Термидора».

Что же это были за силы? Богатые крестьяне, нэпманы и часть бюрократии, — отвечал Троцкий: короче, все классы и группировки, заинтересованные в буржуазной реставрации. Рабочий же класс сохраняет преданность «завоеваниям Октября» и по самой своей природе враждебен термидорианцам. Что касается бюрократии, Троцкий ожидал, что в критической ситуации она расколется: одна ее часть поддержит контрреволюцию, а другая будет защищать революцию. Внутрипартийные разногласия он считал косвенным отражением этого раскола. Правое крыло стояло ближе всего к термидорианцам, но не обязательно было тождественно им. От бухаринской защиты собственничества попахивало «Термидором»; но оставалось неясно, действительно ли бухаринцы — термидорианцы или только их невольные приспешники, которые в минуту опасности вернутся на сторону революции. Согласно этому взгляду, только левые, т. е. единая оппозиция, представляли в партии интересы пролетарского класса и имели неискаженную социалистическую программу; они выступали в роли авангарда антитермидорианских сил. Центр — сталинская фракция — не обладал своей программой, и, хотя контролировал партаппарат, за ним не стояло широкой социальной поддержки. Он балансировал между правыми и левыми и паразитировал на программах и тех и других. Пока центр оставался в коалиции с правыми, он помогал вымостить путь для «Термидора». Но он ничего бы не приобрел от «Термидора», который означал бы его собственный конец; поэтому, столкнувшись с угрозой контрреволюции, центр или значительная его часть объединится с левыми, чтобы под руководством последних вести борьбу с «советским Термидором».

Не будем забегать вперед и раскрывать, в какой степени события оправдали или опровергли такие взгляды. Сейчас достаточно указать на один важный практический вывод, сделанный Троцким, а именно — ни при каких условиях ни он, ни его товарищи не должны заключать союз с фракцией Бухарина против Сталина. В известных обстоятельствах оппозиция, утверждал Троцкий, даже должна быть готова к единому фронту со Сталиным против Бухарина, на таких же условиях, на каких создавался любой единый фронт: оппозиция должна сохранить свою независимость, право критики и требование внутрипартийной свободы. Согласно известной тактической формулировке, левые и центр должны выступать раздельно и наносить совместный удар. Правда, пока что у оппозиции не было возможности применить это правило: сталинисты и бухаринцы делили власть и сохраняли единство. Но Троцкий не сомневался, что вскоре их блок развалится. Его тактическое правило было призвано вогнать между ними клин и способствовать такому перераспределению сил, при котором оппозиция стала бы главной среди всех «антитермидорианцев», включая сталинистов. В течение следующих нескольких лет все поведение оппозиции определялось этим принципом: «Со Сталиным против Бухарина? Да. С Бухариным против Сталина? Никогда!»

Если рассматривать это тактическое решение, за которое в основном ответствен Троцкий, в мрачном свете той участи, которая ожидала все антисталинские фракции и группировки, оно не может не показаться актом самоубийственной глупости. Дух Термидора, который, по мнению Троцкого, заключался в неудачнике Бухарине, выглядит как плод воображения, перекормленного историческим чтением. И если задним числом задуматься о многочисленных тревожных предупреждениях Троцкого об «опасности справа», т. е. со стороны бухаринской фракции, и о его явной недооценке силы Сталина, остается только поразиться близорукости или слепоте, которая в тот момент охватила человека, наделенного безусловным пророческим предвидением. Однако такой взгляд был бы слишком односторонним. Решение Троцкого следует рассматривать на фоне обстоятельств, в которых он его принял. Нэп был в расцвете, силы, заинтересованные в буржуазной реставрации, еще существовали и проявляли активность, и никто еще не мог себе представить скорую отмену нэповского капитализма и «ликвидацию кулака как класса». Троцкий не мог знать заранее последствия борьбы между антагонистическими силами в советском обществе. Призрак Термидора отчасти еще сохранял реальность. Через восемь или даже десять лет после 1917 года не следовало исключать возможности реставрации. Как марксист и большевик, Троцкий, естественно, считал своим первейшим долгом напрячь все силы и мобилизовать всю энергию, чтобы не допустить ее. Этим определялась его внутрипартийная тактика. Если что-либо и могло вымостить дорогу для реставрации, так только бухаринская, а не сталинская политика. В этом контексте Троцкий не мог не прийти к выводу, что оппозиция должна на определенных условиях оказать Сталину поддержку против Бухарина. Такой вывод вполне согласовывался с марксистской традицией, которая одобряла союзы левых и центра против правых, но считала любое объединение левых