Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Дама на связи, к слову, — сказала Лера.
Я зажал тангенту.
— Тёть Люб, приём. У вас штурман.
Рация хрюкнула, щёлкнула, и из неё прорвалось меццо-сопрано.
— Слышу тебя, Крот! Кто штурман?
— Толик.
— Какой Толик?
— Из банки, — сказал Толик сам, громко, басом, в сторону рации, и я снова прижал кнопку. — Любаня! Это Анатолий! Огурцами у Дениса подрабатываю!
Пауза в эфире. Потом смех, раскатистый, оперный.
— Ой, Толик! Ну ты даёшь! Ты ж весной у моего депо в «Козле» сидел!
— Был грех. Ты, Люба, слушай меня внимательно. С кольца не на Литейную, там пусть Промтех подождёт, они ж никуда не денутся, у них пары до вечера. Ты сначала дачи бери, по Садовому проезду.
— Там рельсов нет!
— А ты пой, — сказал Толик убеждённо. — Тебе рельсы сами лягут, я видел.
И она поехала.
Мы слушали минут двадцать. Это было лучше любого радиоспектакля. Тётя Люба пела в эфир, Толик кричал в ответ своим прокуренным басом, и в паузах между ними трещала общая волна: кто-то где-то матерился, кто-то пытался доложить диспетчеру, что на шестнадцатом кто-то поёт «Ой, мороз». А кто-то хрипел странные цифры, не римские и не арабские, и их было лучше не слушать.
— Любаня! За второй водокачкой поворот! Там труба, ты её не бойся, она пустая, там бомжи только по четвергам!
— Толик, тут туман!
— Фиолетовый?
— Сиреневый!
— Значит, особняковский. Ты притормози, у них там остановка. Стой, не открывай, пока в стекло не постучат три раза. Если два, это не они, это сторож дачный, он в долг просит, ты его не слушай!
В эфире стукнули. Три раза. Потом скрипнула дверь, кто-то что-то сказал вежливым тонким голосом, и тётя Люба пропела «Счастливо оставаться!».
— Первый пункт пройден, — сказала она в рацию. — Мне колечко оставили. С камешком. Это мне или тебе, Крот?
— Это Клубу, — сказал я. — Предоплата, полагаю. Передадите Зае.
— Жалко, — вздохнула тётя Люба.
Потом был Литейный корпус. Там стучали мелом в стекло, и Толик крикнул «Люба, гудок!», и она дала гудок, и мы услышали, как кто-то на той стороне уронил мел. Потом промзона. Потом у Чёрных Прудов Толик заорал так, что Котя спрыгнул с холодильника:
— Любаня, на развилке у Прудов бери правее! Там упыри… алкаши с третьей смены ползут, пугай гудком! И пой им что-нибудь! Лучше «Подмосковные вечера», они от них трезвеют!
— А ты почём знаешь?
— Я сам с третьей смены, Люба!
В шесть ровно в подсобке лязгнул подъёмник. Я сбегал, принял поддон. Хлеб, молоко, канистра дизеля, ящик кваса. Ничего странного, если не считать того, что на одной коробке с кефиром кто-то написал маркером «ПОЗДРАВЛЯЕМ С ПЕРВЫМ ОПТОМ». Почерк я не узнал. И решил над этим не раздумывать.
Когда я вернулся, в эфире уже был голос Заи.
— Где вы? — Голос раздражённый, как будто она провела ночь в очереди в МФЦ.
— У ворот, — пропела тётя Люба. — Тут какой-то шлагбаум с черепами.
— Это декор. Заезжайте в технические. Я вам открою проезд на парковку…
Дальше я слышал только обрывки. Лязг ворот. Шипение трамвайных дверей. Шаги, много шагов, тяжёлых и лёгких. Какой-то электронный бит фоном, как из соседней квартиры. Зая отрывисто командовала: «Сюда. Нет, вскрывать не здесь. Колбы с неоном на третий стеллаж». Потом она вдруг сказала совсем другим голосом, почти уважительно:
— Это кто так уложил? Ровно как по ниточке.
— Стажёрка ихняя, — с гордостью пропела тётя Люба.
— Передай Кротову, что я её у него куплю.
— Не продаётся, — сказал я в рацию.
— Всё продаётся, Кротов, — сказала Зая. — Просто не всё по деньгам.
У меня внутри от этой фразы слегка приморозило. Я убрал руку с тангенты.
Обратно тётя Люба ехала медленнее. И когда трамвай снова вынырнул из тумана к моему крыльцу, было семь тридцать две. В салоне, на сиденье с забытой варежкой, стоял стальной кейс с кодовыми замками. Тётя Люба вынесла его сама, двумя руками, торжественно, как торт на юбилей.
— Сказали, лично в руки, — сообщила она. — И в лоток. Не через дверь.
Я втянул лоток. Кейс поставил на прилавок, щёлкнул замками. Код Зая прислала в сообщении.
Внутри были три отделения. В первом пачки пятитысячных, банковские, с бумажными лентами. Во втором, на чёрном бархате, ровными рядами блестели монеты. Жёлтые, тяжёлые, с двуглавым орлом на одной стороне и профилем на другой. Царские червонцы. Я взял один, и он оттянул ладонь, как гиря. В третьем отделении лежал один-единственный листок бумаги, сложенный вдвое.
Я развернул.
«Кротов. Остаток расчёта проведён закрытием твоих обязательств перед внешними контрагентами. Не спрашивай. Список прилагаю. З.»
Ниже, мелко, шёл список. Первой строкой там значился мой кредит. Тот самый, банковский, с процентами, за ноутбук. Напротив стояло «ПОГАШЕН». Второй строкой долг перед общагой, который я уже вернул, но пени с которого всё ещё висели в личном кабинете. Тоже «ПОГАШЕН». Третья строка была пустой, а напротив неё стояло «ПОГАШЕН (АВАНСОМ)», и я не стал выяснять, что это значит.
— Она что, через Сбер прошла? — Лера читала через моё плечо.
— Я не хочу знать, как она прошла через Сбер, — сказал я. — Я хочу знать, сколько.
Я положил весь кейс под сканер. Терминал пискнул один раз, протяжно, и задумался. Минуты на две. Я успел налить себе воды, выпить, налить ещё и не выпить.
ОПЛАТА ПРИНЯТА.
КОНТРАГЕНТ: КЛУБ «ПОЛНОЧЬ» (ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИСТРИБЬЮТОР).
ПОЗИЦИЯ: «ОВАЦИЯ». ОТГРУЖЕНО: 2346 ШТ.
РАСЧЁТ ПО ЗАФИКСИРОВАННОМУ ПУЛУ ПРЕДЗАКАЗОВ (ЗА ВЫЧЕТОМ ВОЗВРАТА): 14 362 500 ₽.
ОСТАТОК ТОВАРА (1 841 ШТ.) ПЕРЕДАН НА РЕАЛИЗАЦИЮ. РАСЧЁТ ПО ФАКТУ ПРОДАЖ.
ВАШ ПРОЦЕНТ (15%): 2 154 375 ₽.
ФОРМА ВЫДАЧИ: НАЛИЧНЫЕ / ЗОЛОТО / ПОГАШЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ (ПО ВЫБОРУ КОНТРАГЕНТА).
Жаба-бухгалтер внутри меня открыла рот. Подняла лапку, будто хотела что-то сказать. Прижала лапку к сердцу. И красиво, как в старом кино, упала в обморок, раскинув нарукавники.
— Два миллиона, — сказал я. Голос у меня был какой-то не мой. — Лер. Два миллиона сто пятьдесят. За одну ночь. И это без того, что в будущем продадим…
— И без кредита, — тихо сказала Лера.
— И без