Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

Где-то за Бологим Вера задремала. Книга соскользнула с колен, я подхватил её, положил на полку. Я пересел к ней, и Вера склонила голову мне на плечо. Волосы пахли шампунем и чем-то домашним, тёплым. Поезд качался, стучали колёса. Я не шевелился.

Я думал о том, как редко за последний месяц мы с Верой просто сидели рядом — без разговоров о делах, без телефонов, без мыслей о хозяине. Слишком часто ужин заканчивался либо рабочим разговором, либо моим молчанием, от которого Вера устала. Я видел, как у неё опускаются плечи, когда я в очередной раз «уходил в окоп», как она выражается.

Поезд шёл на север. За окном темнело рано, в четыре уже зажигались фонари на станциях. Тверь и Бологое давно остались позади. Вера спала, я сидел неподвижно, слушал стук колёс.

В Петрозаводск прибыли вечером. Было уже темно. С неба сыпалась мелкая каша, ни снег, ни дождь, что-то среднее, знакомое по Москве, но здесь, у Онежского озера, оно казалось другим, более чистым, что ли. Воздух был другим. Другим так, что я остановился на платформе и несколько секунд просто дышал.

— Лёш. — Вера тронула меня за рукав. — Автобус.

Мы нашли автобус до центра. Водитель, пожилой карел с обветренным лицом, молча взял деньги, молча кивнул. Автобус был полупустой: несколько пенсионеров, женщина с ребёнком. Никто не обращал на нас внимания.

Гостевой дом на улице Герцена стоял в тихом дворе, в пяти минутах от набережной. Двухэтажный, деревянный, с резными наличниками. На крыльце горел фонарь. Дверь открыла женщина лет шестидесяти: невысокая, круглолицая, с короткой стрижкой и добрыми глазами.

— Тамара Ивановна? — спросила Вера.

— Она самая. — Женщина улыбнулась. — Проходите, гости дорогие. Комната на втором этаже, окно на озеро.

Мы поднялись по скрипучей лестнице. Комната была маленькая, но чистая: две кровати, покрытые лоскутными одеялами, тумбочка, старый шкаф. На подоконнике стоял глиняный горшок с геранью. Вера прошла к окну, открыла створку.

За окном — сосны, тёмные, в мокром снегу. Дальше просвет между стволами, за ним — чернота Онежского озера. Воду я не видел, только слышал плеск. Мокрый снег летел по диагонали, стучал по стеклу.

Я стоял за спиной Веры и смотрел. И вдруг понял, что дышу. Просто дышу, полной грудью, впервые за месяц. Не думаю, не анализирую, не планирую, не опасаюсь. Дышу.

— Вер, — сказал я. — Как же здесь…

Она обернулась, посмотрела на меня. В её глазах было то, чего я не видел давно: спокойствие. Не усталость, не тревога. Спокойствие.

— Хорошо здесь, — закончила она за меня.

— Хорошо, — согласился я.

Тамара Ивановна постучала, принесла чайник и две кружки.

— Чайку попьёте? Карельский, с травами. С дороги хорошо.

— Спасибо. — Вера взяла чайник. — Тамара Ивановна, а завтрак во сколько?

— В восемь. Если хотите раньше — скажите.

— В восемь отлично, — сказал я.

Она кивнула и вышла. Мы сидели на кроватях, пили чай. Чай был тёмный, густой, пах травами и дымом. Я поставил кружку, достал телефон: заряд пятьдесят процентов, сеть ловит, две полоски. Посмотрел, убрал. Вера не стала доставать свой.

В ту ночь я спал. Впервые за месяц: без снов, без просыпаний в шесть утра. Просто спал, и когда открыл глаза, за окном было серое карельское утро.

Теперь в просвете между соснами виднелось Онежское озеро, серое, неподвижное, уходящее к горизонту. Небо и вода сливались так, что границы не было видно.

Воскресенье мы оставили себе: поздний завтрак, прогулка по городу, никаких звонков по работе. К вечеру вышли на набережную. Онежское озеро было чёрное, с белыми полосами пены на волнах. Ветер с озера был холодный, резкий, забивал дыхание. Вера накинула капюшон, я поднял воротник куртки. Мы шли медленно, никуда не торопясь. Набережная была пустая: не сезон, туристов нет, местные сидят по домам.

Через час ходьбы я заметил скамейку у воды. Мы сели. Вера достала перчатки, натянула их и посмотрела на меня:

— Лёш, — сказала она. — Я должна тебе сказать.

Я повернулся.

— Я про то сообщение от Алины… — начала она немного виновато. — Я… видела, как она на тебя смотрит.

Я молчал. Она говорила ровно, без нажима.

— Я знаю, что ты ответил правильно. Знаю, что пресёк. Но я хочу сказать другое.

— Слушаю.

Она повернулась ко мне. Лицо было серьёзное, без улыбки.

— Боюсь я другого. Ты уходишь. Понемногу, каждый день, по чуть-чуть, но уходишь. Сначала в одно дело, потом в другое… и кажется, как будто вроде бы ты и рядом, но рядом тебя нет. Ты где-то в своих мыслях, в своих планах, в своих страхах. И я не могу до тебя дотянуться.

Я молчал. Она говорила правду. Я уходил внутрь, в себя, в то место, где жил Громов, где жил хозяин дачи под Истрой. К правде о собственной смерти.

Вера сидела рядом, прятала подбородок в шарф. А я даже здесь успел вспомнить дачу.

Хватит. Этот вечер я у них уже забрал.

— Потому и уехали, Вер. Я хочу побыть с тобой. Не между звонками.

— Я хочу, чтобы ты не закрывался от меня. Когда тебе плохо, не уходи в себя. Скажи мне: мне плохо. Я сяду рядом, налью чаю, буду молчать. Мне не нужны объяснения. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Не в мыслях. Рядом.

Я взял её ладонь.

— Договорились. Если что-то случится — скажу. А сегодня у нас только озеро и ужин.

— И чай, — добавила она, сжав мои пальцы. — Я уже замёрзла.

Мы сидели на скамейке, держась за руки. Снег падал на нас, на каменную набережную. Онега шумела. Где-то в городе гудел теплоход, далёкий, глухой. Я сидел рядом с Верой и ни о чём не думал.

Обратно шли молча. Вера шла рядом, держала меня под руку, и я чувствовал, как её плечо прижимается к моему. У крыльца гостевого дома она остановилась.

— Лёш, — сказала она. — Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть у меня.

Мы поднялись по ступенькам. Тамара Ивановна на кухне гремела посудой. Пахло пирогами. Вера прошла в комнату, я за ней. Она села на кровать, стянула ботинки, устало откинулась на подушку.

— Завтра —