Поля Елисейские. Книга памяти - Василий Семенович Яновский
“Поля Елисейские”, воскрешающие атмосферу русского Парижа межвоенного двадцатилетия, сочетают различные жанровые формы: это и яркие литературные портреты писателей русского зарубежья, и летопись интеллектуальной жизни русского Парижа, и, конечно же, апология “незамеченного поколения” – реквием по “русским мальчикам”, волею судьбы выброшенным за пределы отчизны, самой историей обреченным на одиночество и безвестность. По словам современной исследовательницы, мемуары Яновского, так же как и книгу его приятеля Владимира Варшавского “Незамеченное поколение”, одухотворяет “стремление рассказать о своем поколении, ощущаемое как исторический долг”, их объединяет “потребность сделать его «видимым» и «слышимым» для последующих поколений, ясно осознанная необходимость соотнести уникальный опыт «эмигрантских детей» с русской культурной традицией и определить его место в Большой истории”.[35]
Далеко не случайно, что Яновский принялся за свои воспоминания в 1957 году – после того как в эмигрантской прессе отгремела полемика по поводу книги Варшавского, в которой впервые был концептуально осмыслен феномен поколения “эмигрантских сыновей”. Некоторые представители “старшего поколения” (в частности, Е. Кускова и М. Слоним) упрекали Варшавского за излишнюю драматизацию положения молодых писателей эмиграции. “Охочий до журнальной драки” Яновский был одним из немногих представителей этого поколения, кто ввязался в спор со “старшими” и, отметая упреки Слонима и Кусковой, пропел осанну молодой эмигрантской литературе, назвав ее “одним из оставшихся островков великого христианского гуманизма”. Полная преувеличений, исполненная полемического задора ста[36]тья “Мимо незамеченного поколения”, по сути, стала зародышем “Полей Елисейских”, книги, которую можно рассматривать как попытку идентификации (а отчасти и мифологизации) целого поколения.
Неизбежным следствием этого творческого посыла стали постоянные критические атаки на зубров эмигрантской литературы: Алданова, Бунина, Мережковских и др.
В силу ряда субъективных и объективных причин Яновский и его сверстники (“подстарки” – насмешливо называла их Зинаида Гиппиус) долгое время находились в тени авторов “старшего” и “среднего” поколений, что не могло не вызывать чувства обиды и ревности. К тому же Яновский, судя по всему, обладал весьма резким и независимым характером, часто рубил правду-матку не только “младшим”, но и “старшим” собратьям по перу, что, конечно же, не вызывало у них восторга и не способствовало успеху его писательской карьеры. Порой он вел себя и вовсе непочтительно по отношению к литературным мэтрам, играя в русском Париже роль enfant terrible. Даже толерантный Адамович вспоминал в одном из писем Яновскому (от 7 июля 1946 года): “…я в первое время злился, когда Вы подходили во время бриджа и, не здороваясь, спрашивали: «Ну что, шляпы?»”[37]
Неудивительно, что и в своей “книге памяти” Яновский далек от благоговейного трепета перед “литературными генералами” и выступает не столько в роли бесстрастного летописца “необыкновенного десятилетия” литературной и культурной жизни русского Парижа, сколько в качестве темпераментного полемиста и критика, смело уничтожающего идеологические догмы и устоявшиеся литературные репутации.
“Поля Елисейские” населены отнюдь не блаженными небожителями, а живыми людьми, со всеми их слабостями и недостатками. Верный вольтеровскому принципу “Об умерших – только правду”, Яновский дает нелицеприятные характеристики многим именитым литераторам – Алексею Ремизову, Георгию Иванову, Марине Цветаевой, Владимиру Набокову, – от чего, на мой взгляд, его мемуары только выигрывают: мы ведь хорошо знаем, что великие книги вовсе не обязательно пишутся великими людьми и что “средь детей ничтожных мира” выдающиеся поэты и прозаики далеко не всегда предстают в выигрышном свете.
Безусловно, далеко не со всеми суждениями мемуариста мы можем согласиться. Некоторые его критические приговоры могут показаться излишне суровыми, иные характеристики – откровенно тенденциозными. Однако при всех перегибах и искажениях “личной перспективы” автора мемуаров сложно обвинить в том, что его главная цель – сведение личных счетов и самоутверждение на обломках чужих репутаций (чем грешат язвительные “Воспоминания” Ивана Бунина, автобиография Нины Берберовой “Курсив мой” или исполненная тяжелой злобы “Вторая книга” Надежды Мандельштам). От эгоцентричных книг “литературных вдов” “Поля Елисейские” выгодно отличаются тем, что Яновский почти никогда не выставляет себя на первый план в качестве главного героя. Как правило, он дистанцируется от “себя в прошлом”, переходя от первого к третьему лицу (подобно таким знаменитым мемуаристам, как Юлий Цезарь, герцог де Ларошфуко и Наполеон I).
Свое “я” автор раскрывает опосредованно: не только в метких характеристиках персонажей, но и в многочисленных лирических и философских отступлениях, размывающих строгие жанровые рамки воспоминаний. Мемуарист то и дело оборачивается оригинальным мыслителем, для которого образы прошлого зачастую служат лишь отправным пунктом для колкого публицистического выпада или философского размышления о глобальных проблемах человеческого бытия.
Таким образом, мы должны смириться с очевидным фактом: “мемуары” – понятие, с трудом применимое к “книге памяти” Василия Яновского, которая, помимо своей историко-литературной ценности, представляет интерес прежде всего как образец замечательной, изящно-раскованной русской прозы, не считающейся с традиционными жанровыми канонами и подчиняющей прошлое “законам искаженной (личной) перспективы”.
“Поля Елисейские” обладают той “особой степенью жизненной заразительности”, которая, как считал Павел Муратов, придает мемуарам художественную значимость и делает их интереснее любой развлекательной беллетристики: “Хороший мемуарист непременно должен быть наделен этим повышенным чувством жизни, которая выражается в его отношении, в подходе к вещам, людям и событиям. Он вовлекает нас кратчайшим путем в опыт иной жизни, который становится как бы нашим собственным опытом. Выбор и ритмика слов уступают здесь место выбору и ритмике запомнившихся, записанных, «восстановленных» моментов из той бесконечности их, из которой состоит всякая человеческая жизнь”.[38]
И пусть тот же Муратов признавал, что “мемуары, даже прекраснейшие из них, <…> не принято называть произведениями искусства”, мы смело можем отнести “Поля Елисейские” к вершинным достижениям русской прозы второй половины XX века, которая, увы, не так уж часто баловала нас бесспорными шедеврами.
Николай Мельников
Поля Елисейские
Книга памяти
Aux morts on ne doit que la verite.
voltaire [39]Я должен вас предупредить, чтобы вы не удивлялись, если я буду о мертвых повествовать как о живых.
в. с. я.I
Мыс Доброй Надежды.
Мы с доброй надеждой
Тебя покидали.
Но ветер крепчал…
борис поплавскийВеликая русская эмиграция вымирает. Один за другим ушли, “сокрылись” классики и эпигоны. Кладбища распростерли свои братские объятия. Кто упокоился под Парижем или Ниццею, кто – за Нью-Йорком и в Калифорнии. Над прерией звучит призыв трубача: “И кому суждено будет во поле лечь, того Господь Бог помяни…”
Вот Бердяев в синем берете, седой,