Поля Елисейские. Книга памяти - Василий Семенович Яновский
Неслучайно относительно недавно опубликованные фрагменты из дневников Яновского поражают обилием ламентаций вроде: “Опять на распутье. Печатаю отрывки «Заложника». Ни отзвука” (26 января 1961 года); “Год как дал Гулю роман – нет ответа. Господи, покарай хама!” (19 декабря 1962 года); “Гуль позвонил вечером. Отказал печатать «Корнея Ямба». Что же это такое?” (1 октября 1963 года); “На каком языке писать? Для какого читателя? Для какого издателя?” (22 февраля 1964 года); “Нищета, негритянки: не хотят платить. Статейка моя тоже брошена мне назад в морду… Роман швыряют назад. Русский писатель без языка, без читателя, без издателя. Американский доктор среди бушменов; христианин без благодати. Хочется отстраниться (навсегда и от всего!)” (30 июля 1964 года).[25]
Вероятно, творческие неудачи Яновского были обусловлены не только внешними причинами – эстетической глухотой издателей и главного редактора “Нового журнала”, кознями завистников, отсутствием “культурного русского читателя” и проч., – но и сугубо внутренними: слишком часто проповедник и мыслитель, устремляющийся к горним высям, брал в нем верх над художником; слишком часто в его романах (в том же “Заложнике”) автор увлекался философскими отступлениями, напрямую не связанными с сюжетным действием; слишком часто под их грузом “рвалась ткань искусства” (вспомним давний упрек Адамовича), и сквозь нее проступали жесткие умозрительные схемы, и герой в очередной раз уходил за пределы литературы, держа в руках Евангелие или томик Федорова. “По временам кажется, что Яновскому хочется смести все границы между наукой, верой и искусством, синтезировать их, создать из них нечто единое, целое, неделимое. В «Заложнике» это оказалось ему не под силу”, – диагноз, данный в рецензии В. Завалишина на злополучного “Заложника”, применим и к романам Яновского, опубликованным на английском языке.[26]
В шестидесятые годы, убедившись в полном отсутствии “своего” русского читателя, он, по примеру Владимира Набокова, попытался завоевать американского читателя и опубликовал англоязычный перевод романа “По ту сторону времени”, ранее отвергнутого Романом Гулем. Ни этот роман, ни последующие книги – романы “Of Light and Sounding Brass” (N.Y., 1972; русская версия – “Ересь нашего времени”) и “Ве[27]ликое переселение” (The Great Transfer. N.Y., 1974), документально-публицистические книги “Темные поля Венеры. Из записок врача” (The Dark Fields of Venus: From a Doctor’s Logbook. N.Y.: Harcourt, 1973) и “Медицина, наука и жизнь” (Medicine, Science and Life. N.Y., 1978) – сенсацией не стали и имели весьма умеренный успех у американских читателей. Как признался в одном из интервью сам Яновский, его книги были “не в их духе, не в их потоке. Они крутят этот объект или субъект, который я фабрикую, они сомневаются, роман ли это, рассказ ли это, то, что я пишу, что с ним делать, есть ли его, нюхать ли?”[28][29]
Завоеванию американского рынка не помогли и хвалебные отзывы даже такого литературного гуру, как Уистен Хью Оден (Яновский не только дружил с ним, но и был его лечащим врачом).[30]
Главная причина неуспеха, как и прежде, заключалась в неумении гармонично соединить образно-символический язык художественной прозы с глубокими мировоззренческими обобщениями и памфлетно-публицистическими отступлениями на животрепещущие социально-политические и нравственно-философские темы. Завороженный метафизическими безднами и увлекательными философскими теориями, уверенный в том, что “проза должна все время загибаться в другую, чуждую ей среду”, автор часто забывал о достоверных сюжетных мотивировках и психологически убедительных характерах – без чего романы рассыпались и превращались в иллюстрацию того или иного философского тезиса.[31]
Обладая острой наблюдательностью, способностью к анализу и философским обобщениям, Яновский упорно стремился реализовать свой творческий потенциал в рамках романа, в то время как его таланту были соприродны средние и малые жанровые формы: повесть, рассказ, эссе, очерк – особенно последние два, выходящие за пределы “литературы вымысла”. Яновскому не хватало воображения для того, чтобы выдумывать запоминающихся героев, зато он обладал даром подмечать их в действительности и удивительной памятью; недостаток фантазии он компенсировал способностью детального воссоздания виденного, а также глубиной и силой переживаний, напряженным лиризмом. Неслучайно его лучшие вещи – дебютная повесть “Колесо”, “Портативное бессмертие” и опубликованная в 1957 году повесть “Челюсть эмигранта” (Нью-Йорк) – построены на автобиографическом материале.
Среди послевоенных произведений Яновского повесть “Челюсть эмигранта” занимает особое место: в ней были выработаны композиционные и повествовательные принципы его прославленных мемуаров “Поля Елисейские”.
Подобно “Портативному бессмертию”, она представляет собой образчик лирико-философской прозы, не скованной сквозной сюжетной интригой. И если в романе фабульные, причинно-следственные элементы, пусть и в предельно размытом виде, все же имели место, то здесь повествование развивается по принципу свободных ассоциативных скачков и ретроспективных временных переходов; внешне хаотичное, оно сохраняет цельность только благодаря эмоционально-психологическому единству авторского сознания, нашедшего воплощение в условной фигуре главного героя. Дистанция между ним и автором минимальна. Сам “тон повествования, запальчиво-страстный, возбужденный, насмешливо-гневный, обмануть не может: так люди говорят только о себе”.[32]
Как и предыдущие произведения Яновского, “Челюсть эмигранта” отличается глубиной философской проблематики и напряженностью ярко выраженных миросозерцательных и религиозных устремлений автора, развивающего, под влиянием философских взглядов А. Бергсона о времени, концепцию “линейной” и “вертикальной” памяти. “Линейная память – это то, что связано с ассоциациями непосредственно. Вы видите, например, красный цветок, и вы вспоминаете красное бальное платье, скажем, любимой девушки. Это все линейная память, которая никуда не ведет. В общем, память Пруста, связанная с ассоциациями. <…> Вертикальная память – это тоже память ассоциативная, но ассоциации здесь из какой-то тайной, оккультной жизни, которую душа вела, может быть, до настоящего существования. Мне не хочется входить в вульгарные теософские сферы, и я не об этом говорил и думал, но я считаю, что есть какое-то воспоминание, как бы сказать, начальное воспоминание, то, что я называю Протопамятью. Где-то у меня сказано, что Протобог создал Протомир из Протопамяти. Память – это София, Святая София, Премудрость Божья, в конце концов связанная с Логосом”, – так пояснял Яновский свое понимание “двойной” памяти в интервью журналу “Гнозис”.[33]
Концепция “вертикальной памяти”, родственная платоновскому учению об анамнезисе, была реализована и в лучшей книге Василия Яновского – его знаменитых мемуарах “Поля Елисейские”.
* * *Писатели первой волны эмиграции обогатили русскую литературу множеством произведений мемуарно-автобиографического жанра, в которых в разной степени представлены исповедальность, художественный вымысел и документальная точность. На одном полюсе
Ознакомительная версия. Доступно 20 из 98 стр.