Линия иной судьбы 5 - Дмитрий Соловей
— Есть и такое, — Борька снова уткнулся в конспект. — «Категорически воспрещается приглашать иностранных граждан в частные жилые помещения. Зарубежные корреспонденты имеют задание фиксировать отдельные недостатки нашего быта — коммунальные квартиры, непарадные фасады, очереди в магазинах — с целью последующей антисоветской пропаганды. При обнаружении иностранцев с фотоаппаратами в не установленных для экскурсий местах — вежливо, но твердо рекомендовать сменить ракурс либо сообщать дежурному комсомольскому патрулю».
Борька с хлопком закрыл тетрадь.
— В общем, инструкция простая: улыбаться, говорить «Мир и дружба», в гости не звать.
Он замолчал. Напускная веселость постепенно сошла с его лица, и Борька продолжил уже совершенно серьезно:
— Знаешь, я пока этот бред записывал, окончательно успокоился. Они там, наверху, сейчас так заняты фестивальной показухой, что им просто нет дела до моей анкеты. Главное — не высовываться, делать всё строго по инструкции. Прав ты, Валька. Прорвемся.
Уехать из Москвы раньше, как я планировал, не получилось по самой банальной советской причине — в кассах не было билетов на южное направление. Вообще никаких.
Из-за открытия фестиваля расписание поездов перекроили. Все свободные локомотивы и пассажирские составы МПС были брошены на обслуживание фестивальных эшелонов с иностранными делегациями. Даже мое ведомственное предписание Министерства обороны с гербовыми печатями не помогло в кассе суточного бронирования.
Усталая кассирша лишь развела руками:
— Молодой человек, до второго августа на Новороссийский поезд вся бронь закрыта под комсомольские нужды. Ждите, как появится окно.
Таким образом, судьба подарила мне возможность своими глазами увидеть начало фестиваля.
В день открытия мы с Беловым договорились встретиться у метро «Парк культуры». Добраться туда оказалось непросто. Садовое кольцо было забито до отказа. Народу высыпало столько, что я то и дело прижимал локоть к правому боку, опасаясь, как бы в этой толпе мне снова не поправили ребра.
Люди стояли на крышах троллейбусов, висели на фонарных столбах и высовывались из окон домов.
По Садовому кольцу медленно двигалась бесконечная кавалькада открытых грузовиков, украшенных цветами и коврами. В кузовах ехали иностранцы. Настоящие, живые иностранцы — чернокожие, азиаты, люди в национальных костюмах! Они махали руками, кричали, пели. Москва отвечала им сплошным, оглушительным ревом. Девчонки плакали от восторга и бросали в грузовики букеты цветов. В воздух взлетали тысячи разноцветных воздушных шаров и белых голубей. На каждом углу гремели духовые оркестры.
Больше всего советских людей поражали, конечно, наряды. Прямо передо мной медленно проехал грузовик с индийской делегацией — женщины в ослепительно ярких сари из тончайшего шелка, расшитых золотыми нитями. Они не обращали внимания на пыль Садового кольца и щедро бросали в толпу лепестки каких-то цветов.
Следом катила платформа с африканцами в длинных, до пят пёстрых туниках. Наши люди, никогда не видевшие чернокожих вживую, прорывали кордоны милиции, чтобы просто пожать им руки. Африканцы в ответ смеялись, подхватывали советских мальчишек на руки и кричали на ломаном русском:
— Мир! Дружба!
Борька нацепил на лацкан пиджака официальный значок с фестивальной ромашкой. Его лицо светилось чистым восторгом — восторгом человека, гордого за свою страну.
Я наблюдал за этой бурлящей, пьянящей свободой человеческой толпы. Железный занавес прямо сейчас давал глубокую трещину. Люди, которые ещё недавно с испугом оглядывались на каждый черный «воронок», сегодня обнимались с иностранцами прямо посреди улицы и менялись значками.
В ГУМе, куда мы заглянули позже, творилось нечто невообразимое. Гости столицы скупали советские хохломские ложки, матрешки и прочую сувенирную продукцию. Атмосфера была настолько заряженной, что даже у меня, человека, знающего, к чему приведет эта «оттепель» через тридцать лет, захватывало дух.
Повторно это шествие мы посмотрели у Бориса дома. Телевизор включался не сразу. Требовалось несколько минут, чтобы все шестнадцать радиоламп прогрелись и на маленьком экране наконец появилось изображение. Сигнал в Бабушкино, которое считалось глухой окраиной, был скверным — картинка то и дело шла рябью, двоилась и срывалась в горизонтальные полосы.
Борис без конца вскакивал с дивана и поправлял комнатную антенну-рогатку, пытаясь поймать устойчивый сигнал.
Глядя на его мучения, я уже сильно сомневался, что мне вообще нужно везти такое «счастье» домой. Тащить в Краснодар бандуру весом под двадцать пять килограммов, с тяжелым корпусом из толстой фанеры, шпонированной под ценные породы дерева, — удовольствие ниже среднего.
Хм… А ведь у меня есть авторское свидетельство на древесно-полимерный композит.
Мысленно я прикинул характеристики. ДПК легкий, прочный, не боится сырости и, главное, позволяет получать сложные детали методом литья, без трудоемкой столярной сборки. Для массового производства корпусов и отдельных деталей советских телевизоров — решение почти идеальное. Можно было бы снизить вес аппарата чуть ли не на треть, а заодно ускорить и удешевить производство.
Додумать эту мысль я не успел. Борис наконец поймал чистый сигнал настройки «Рекорда», и мы погрузились в трансляцию со стадиона, где как раз начиналось официальное выступление Ворошилова.
Борис отскочил от телевизора, победно вскинув руки вверх.
— Показывает! Валька, смотри, чистый кадр! — завопил он.
В его глазах горел дикий, первобытный восторг.
— Ты только вдумайся! Мы сидим у меня в Бабушкино, пьем чай, а там, в Лужниках, прямо в эту самую секунду трибуны ревут! Весь мир у нас в комнате! Какая техника, а? Какая страна!
Он упал на диван рядом со мной, но усидеть на месте не мог — подавался всем телом вперед, ловя каждое движение на маленьком экране.
А посмотреть было на что. Режиссеры эфира выжимали из скромных возможностей советского телевидения максимум. В кадре замелькали лица: смеющиеся кубинцы в военных беретах, поющие итальянцы, делегаты из Китая, машущие маленькими флажками. Даже в черно-белом варианте зрелище казалось грандиозным — операторы грамотно играли на контрастах светлых одежд и вечернего неба.
Затем картинка переключилась, и диктор объявил выступление сводного хора. На поле стадиона выстроились тысячи людей. Когда они запели «Гимн демократической молодежи мира», Борька аж подпрыгнул:
— Слышишь? Слышишь, как поют⁈ Это же мощь! Валька, я днем на Садовом среди этой толпы стоял, мне казалось, что больше людей в одном месте собраться не может. А теперь смотрю сверху — да мы там каплей в море были! Телевизор — это же чудо! Как кино, только взаправду и прямо сейчас!
Экран тем временем показал, как над стадионом взметнулась белая туча — в небо одновременно выпустили тысячи голубей. Это и вправду было чертовски красиво. Камера крупным планом дала лицо плачущей от умиления французской делегатки, которая вытирала слезы кружевным платком.
— Вот это кадр! Вот это поэт с