Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

поехали обратно. Домой добрались к часу. Вера молча готовила обед, что-то с курицей, я не разбирал. Я сидел на кухне и смотрел в стену. В голове было пусто. Словно кто-то вычеркнул все мысли и оставил только одну, на самом дне: «устранён». И эту одну нельзя было тронуть, потому что от неё шли трещины во все стороны.

Мы пообедали почти молча. Вера ела, я ковырял. Потом она убрала тарелки, и мы сидели, и за окном шёл снег, мелкий, ноябрьский.

Вечером, ближе к семи, Вера достала из шкафа банку с чабрецом, вскипятила воду, разлила настой по двум кружкам. Травяной пар поднялся над столом; пахло горько и тепло. Она села напротив, обхватив кружку ладонями.

— Лёш, — сказала она. — Поставь ноут. Закрой почту. Закрой всё.

Я закрыл. Телефон положил экраном вниз.

— Расскажи, — сказала она.

— Что?

— Всё, что можешь. Про Громова. Про то, почему это дело — личное. Про Востряковское — к кому ты туда ездишь. Про всё.

Я молчал. Думал. Что я могу рассказать? Не про реинкарнацию, этого я не скажу никому. Но кое-что. Кое-что, что было правдой и без этого.

— Громов был мне близок, — сказал я наконец. — Очень близок. Я не могу сказать — как. И когда я смотрю на это дело, на Лебедева, на хозяина с дачи, на пометку «устранён» — я вижу там себя. Как будто меня устранили, а не Громова.

Вера слушала, не перебивала, ну а я говорил медленно, через паузы, подбирая слова.

— Мать Громова похоронена на Востряковском, — продолжил я. — Ольга Петровна. Я езжу к ней. Кладу цветы. Стою. Это — не чужая мне могила, Вер. Не чужая.

— Я так и подумала, — тихо сказала она. — Что там кто-то родной.

Я посмотрел на неё.

— Почему?

— Ты в среду сказал только: «На Востряковское». Я не стала расспрашивать, но… — Она замялась. — Ты оттуда приехал другим. Совсем другим. Так возвращаются только от очень близких.

Я не стал ничего больше спрашивать. В общем, я молчал, Вера тоже… за окном похреначил снег хлопьями, и мысли в голове наконец начали выстраиваться в ряд.

Чёрт возьми, дело сдвинулось с мёртвой точки — скоро следствие докопается до тех, кто меня убил. Но сидеть сложа руки и ждать, чем всё кончится, у меня уже не выйдет. Раньше для них я был просто упрямым юристом со стороны клиники. А теперь в папке Громова нашлась фамилия «Смирнов». Моя? Чужая? Я даже этого не знал. И память, зараза, молчала.

В понедельник отправлю Ковалёву бумаги по Кравченко. А кто лазил в тот подвал и когда появилась запись — пусть выясняет следствие. Я смотрел на Веру и никак не мог отделаться от мысли: если фамилия всё-таки моя, её ведь тоже могут задеть.

— Лёш, — заговорила Вера наконец, и голос у неё был тихий, без нажима. — Я давно кое-что поняла.

— Что поняла?

— Что ты — другой. Что-то с тобой произошло, и ты не можешь рассказать, что именно это было. И честно, — она улыбнулась, — я не буду допытывать тебя, кем тебе приходился Громов и почему его дело не даёт тебе спать.

— Вер…

— Хорош. — Она махнула рукой. — Просто знай, что я всегда буду рядом. И в понедельник будем разбираться вместе.

— Вер, — сказал я. — Спасибо.

— Не благодари.

Звонок от Кравченко разбудил его в субботу, ближе к полуночи. Хозяин слушал сбивчивый монолог, не перебивая, и рисовал на обычном листочке квадраты, один поверх другого, плотно, внахлёст. Квадраты выходили кривыми, потому что рука не слушалась. Кравченко плакал в трубку, потом икал, потом снова плакал. Хозяин дослушал, сказал «я перезвоню», нажал отбой и положил телефон на стол. Потом взял его снова и набрал другой номер.

К девяти утра воскресенья в его кабинете на Патриарших сидели двое. Майор ФСБ Сергей Анатольевич Полунин занимал глубокое кресло у окна и курил, не глядя на Хозяина. Хозяйский «Данхилл» он стрелял без спроса и без зазрения совести; в пепельнице из оникса уже лежало три окурка. Напротив Полунина, на низком стульчике, подобрав ногу под себя, сидела девушка. Звали её Аня. Двадцать шесть лет, чёрное каре, тонкие серьги, серый кашемировый свитерок под горло. В её обязанности входило то, что в сметах значилось как «информационное сопровождение», а в просторечии — вычищать. Полировать. Подменять.

Хозяин стоял у окна спиной к ним. Шторы были наполовину задёрнуты, и в кабинете держался серый полумрак, хотя на улице, насколько можно было судить, проглядывало ноябрьское солнце. Тяжёлый дубовый стол. На нём графин с водой, два пустых стакана, ноутбук с погасшим экраном и тонкая кожаная папка с тиснёной монограммой, которую он всегда держал под рукой и которую в последнее время открывал чаще обычного.

— Ашот под охраной, — сказал Полунин, не глядя на Хозяина. — Место засекречено. Сразу говорю: к нему не подойти. Можно забыть.

— Я не забуду, — ответил Хозяин, не оборачиваясь. — Просто скажи, сколько у нас времени.

— Пока выйдут на нас… — Полунин посчитал в уме, загнул палец. — Неделя. Может, полторы. Ковалёв вцепился в материалы.

— Ковалёв, — повторил Хозяин.

— Ну да. Ковалёв, Андрей Петрович. Майор из экономической безопасности, тот, что раскрутил заявление по клинике и вытащил Ашота с Бесчастновым. Ты о нём слышал.

— Слышал. И что он зверь — тоже знаю. Хорошо. Что по даче?

Полунин выпустил дым.

— Дача — это провал. Полный. Там была ниша, там был сейф, там были коробки. Я же тебе говорил ещё в августе: вывезти. Ты не дал. Сказал, рано. Вот теперь поздно.

— Я помню, что я сказал. Мне не нужно, чтобы ты напоминал.

— Ладно, ладно. Что сделано, то сделано. Слушай дальше. В коробках всё. Списки платежей, реквизиты, договоры, расчёты. Костров и Тихонов собирали, а эти двое идиотов копировали в трёх экземплярах и хранили у себя. Подписи Лебедева, Карины, Кравченко. Номиналы те, которых мы пока не знаем. Или Ковалёв не знает, что мы знаем. Вот это уже вопрос.

Хозяин обернулся. Полунин наконец посмотрел на него. Лицо у Полунина было мясистое, нос картошкой, под глазами мешки; выглядел он старше своих сорока трёх, и это было ему на руку: в управлении считали его туповатым и неотёсанным, и он сам эту