Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— Думаю, про Лебедева он мог сказать правду. Про Громова. Про «перестарался».

— А про хозяина?

— А вот что имени не знает — не верю.

— Почему?

— Не похож он на человека, который всю жизнь исполняет приказы и не знает, чьи. Слишком спокойно торгуется. Слишком много обещает.

Вера посмотрела на дверь.

— Или делает вид.

— Или делает вид, — согласился я. Мне хотелось, чтобы он боялся. Очень хотелось. Но одного моего желания тут было мало.

Вера помолчала. Потом кивнула.

— И что теперь?

— А теперь — работаем. Рудневой я позвоню. Ты доводи проценты, я посмотрю выписки. Если Ашот объявится — мне сразу.

— Договорились.

Руднева выслушала предложение и коротко ответила:

— Нет. Ничего не меняем.

Я поблагодарил её. И всё. Ни документов Лебедева, ни ответа на вопрос, кто меня убил. Только слово «нет» — моё, потом её.

Правильное слово. От которого почему-то хотелось выругаться.

Вера ушла к себе, а я остался в переговорной один. Камера над головой светила ровным зелёным. Я смотрел на стул, на котором только что сидел Ашот Каренович Агамян.

«Лебедев перестарался с Громовым».

Я повторил про себя его слова. Начинало складываться. Не целиком, не до конца, но — складывалось. Лебедев — исполнитель. Ашот — заказчик, или тот, кого считали заказчиком. Громов — я. Тот, кого «закрыли».

Вот так. Не человек, не жизнь — исполнитель перестарался.

Я ещё долго смотрел на пустой стул.

К вечеру запись и дополнение для Ковалёва были готовы. А вторник прошёл в обычной работе: подрядчик, залив, мелкие дела. Ашот не позвонил. Я работал и каждые полчаса проверял телефон. Тихо.

В среду утром я проснулся раньше будильника. За окном было темно. Вера спала рядом, уткнувшись лицом мне в лопатку. Я лежал, слушал её дыхание и думал о даче под Истрой.

Ашот признал, что живёт на даче. Но от слова «хозяин» отмежевался. Бесчастнов видел там самого Агамяна? Другого человека? Или Ашот просто врёт? Ответа у меня не было.

Я выбрался из постели, прошёл на кухню, включил чайник. Москва за окном начинала просыпаться — далёкий гул, звук мусоровоза, чей-то будильник за стеной.

В шесть тридцать Вера вышла из спальни.

— Ты чего так рано? — Она потёрла глаза.

— Не спится.

— Опять думаешь?

— Опять.

Она подошла, обняла меня со спины, прижалась щекой к лопатке.

— Куда сегодня?

— Я сегодня еду один.

— Куда?

— На Востряковское.

Она помолчала. Я ждал вопроса. Но Вера умела не спрашивать, когда не нужно.

— Когда вернёшься?

— К обеду домой. В офис к часу.

Она кивнула. Не стала ни отговаривать, ни проситься со мной. Только ладонь со спины не убрала.

— Возьми термос.

— Возьму.

Она налила мне кофе, себе — чай. Мы позавтракали молча. Перед выходом я отправил ей маршрут и контрольное время. В восемь выехал.

Дорога заняла больше часа. Перед самым поворотом на кладбище я притормозил у знакомого придорожного павильона, где в прошлый раз покупал хризантемы. Заглушил двигатель, вышел. В павильоне пахло сырыми стеблями и холодной землёй. Продавщица, кажется, была та же.

— Белые хризантемы, — сказал я.

Она достала из ведра свежую охапку. Плотные белые шапки, жёсткие листья, горький осенний запах. Я расплатился, вернулся в машину, аккуратно уложил цветы на пассажирское сиденье.

Востряковское кладбище встретило меня той же тишиной. Серое небо лежало на голых ветках. Я припарковался на той же площадке. Застегнул куртку, взял букет и вышел под моросящий дождь.

Седьмой ряд. Старый клён. Я остановился у знакомой оградки. На тёмном граните золотились буквы: «Ольга Петровна Громова».

Здесь я мог сказать «мам» и не думать, чьим голосом говорю.

Я присел, стряхнул с камня мокрый кленовый лист, положил хризантемы. Белые лепестки легли на тёмный гранит.

— Мам, — я заговорил негромко. — Я приехал.

Ветер шевельнул верхушки клёнов. С ветвей упали тяжёлые капли.

— Я теперь почти знаю, кто это сделал, — продолжил я. — Не всё. Не до конца. Но почти.

Хотелось сказать ей именно так. Будто ещё немного — и можно будет перестать об этом думать.

Я помолчал. Где-то вдалеке глухо стучала лопата.

— Ашот Каренович. Ты его не знала. Он — тот, кого я считал заказчиком. В понедельник он приходил ко мне в офис. Сам. Сидел напротив, в дорогом пальто, и говорил, что Лебедев «перестарался». С Громовым.

Я смотрел на золотые буквы.

— Он сказал, что над ним есть хозяин. Что он не знает имени. Я ему не верю. Я думаю, он знает. Но мне от этого не легче. Если хозяин — Ашот, тогда всё просто. Если выше Ашота — я не знаю, к кому иду.

Ветер усилился. Старые ветви заскрипели. Я поднял воротник куртки.

— И я не могу вспомнить, — я заговорил тише, будто признаваясь. — Я не могу вспомнить ту дачу. Бесчастнов описал её в деталях. А у меня — только ощущение, что я это уже слышал. Что кто-то мне об этом говорил. Лица — нет. Голоса — нет. Мам, ну как так? Свою жизнь — и не могу.

Я замолчал. Дождь усилился. Капли стучали по граниту, по белым лепесткам, по моим волосам. Я не вытирал лицо.

— Мам, — я заговорил, и голос у меня стал хриплым. — Я теперь понимаю, что приближаюсь. К правде. О собственной смерти. И эта правда может меня уничтожить. Если я вспомню всё — я перестану быть Смирновым. Я стану Громовым. А Громов — мёртв. И тогда — что? Кем я буду?

Ветер стих. Только дождь стучал по камню.

Я стоял у ограды минут десять. Может — пятнадцать. Я не считал. Я думал о даче под Истрой. Закрыл глаза и попробовал вспомнить.

КПП. Зелёная крыша. Сосны. Гравийная дорога. Кованые ворота, чёрные. Два каменных шара по бокам. Дом с террасой. Беседка в глубине участка. Пруд.

Я мог представить всё. Бесчастнов постарался — описал так, что хоть сейчас рисуй. Но представить — не вспомнить.

Лицо хозяина? Нет. Голос? Нет. Руки?.. Руки — те, что описал Бесчастнов. Ухоженные, без колец. Руки Ашота? Может быть. А может — нет.

Я тянулся к этому воспоминанию — и оно ускользало. Как запах из детства, как слово, которое вертится на языке и не произносится. За воротами будто было что-то моё. Не Бесчастнова. Моё. Но дорога