Генерал Карамба - Алексей Птица
Я достал лист бумаги и начал писать письмо епископу, кратко изложив итоги переговоров, и закрепив письмо печаткой, полученной ещё от римского визитатора. Закончив, я отложил перо и посмотрел в окно, затем сказал сам себе.
— Ну что же. Посмотрим, кто кого.
Епископ Мартин Тричлер-и-Кордова вошёл в кабинет, как только я узнал о его приезде и дал разрешение на проход. Двери распахнулись без стука, впрочем, я и не ждал стука. В этом дворце всё ещё жили по старым правилам, где сан важнее субординации, а привычка важнее страха. Я сидел за тем же массивным столом из тёмного красного дерева, за которым совсем недавно сидел человек, назначенный Мехико. Стол был пуст, если не считать папки с бумагами, чернильницы и стакана с водой, в котором уже осел тонкий слой пыли. Я не притронулся к нему с утра.
По лицу епископа было видно, что он встревожен последними сведениями, которые прочитал в письме. Его тонкие, сухие пальцы, державшие на груди серебряный крест, слегка подрагивали, едва заметно, но я знал эту привычку. Он всегда так делал, когда старался скрыть волнение.
Тричлер-и-Кордова был высок, худ, с длинным, узким лицом и глазами цвета кофе. В молодости он, вероятно, был хорош собой, но теперь от былой красоты остались только резкие черты и та особая бледность, которая бывает у людей, проводящих много времени в тени соборов. Он остановился у стола, не садясь, и посмотрел на меня сверху вниз. Я не предложил ему кресло. Пусть стоит, если хочет, он меня ещё с прошлого раза разозлил.
— Ваше преосвященство, — сказал я, не поднимаясь. — Благодарю, что нашли время.
— Время, генерал, — ответил он негромко, но с той отчётливой ясностью, которая бывает у людей, привыкших говорить проповеди, — время сейчас у всех нас одно, и оно, боюсь, на исходе.
Он положил на стол передо мной сложенный лист бумаги. Моё письмо. Я узнал собственный почерк, крупный, размашистый, с наклоном вправо. Внизу стояла моя подпись и печать.
— Вы просили меня приехать лично, — продолжал епископ, — и не пользоваться телеграфом. Я выполнил вашу просьбу, но я хотел бы знать, генерал, понимаете ли вы, что это значит? Для меня? Для церкви?
— Понимаю, — сказал я.
— Боюсь, что нет.
Он наконец сел, но не потому, что я предложил, а потому, что устал. Опустился в кресло напротив, и его сутана легла на сиденье тяжёлыми, тёмными складками. В воздухе запахло ладаном, слабым, застарелым, будто он принёс его с собой из собора, как напоминание о том, что он всё ещё принадлежит не этому кабинету, а другому миру.
— Федеральные корабли военного флота, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Вы уверены?
— Пока нет, но они придут, и вы это знаете не хуже меня.
Епископ помолчал. Его пальцы нашли край стола и медленно, осторожно погладили дерево. Я видел, как он собирается с мыслями, как человек, который долго готовился к разговору, но всё равно не находит нужных слов.
— Генерал, — начал он, — я приехал не для того, чтобы читать вам проповеди. И не для того, чтобы просить вас о чём-либо. Я приехал, потому что вы попросили, и потому что я сам хотел увидеть вас. Увидеть человека, который взял на себя ответственность за этот край.
— И что же вы увидели?
— Я увидел человека, который сидит в чужом кресле, — сказал он тихо. — И который, боюсь, не до конца понимает, что это кресло значит.
— Это кресло, — ответил я, — значит, что я отвечаю за Юкатан, за его людей, землю, и будущее. Именно я, а не Мадеро, что сидит за тысячу миль отсюда и не знает, чем пахнет хенекен.
— Мадеро знает, чем пахнет хенекен, — возразил епископ. — Мадеро знает это лучше, чем вы думаете, именно поэтому корабли приплывут. Хенекен пахнет деньгами, а вы сели на мешок с зелёным золотом и думаете, что это вам сойдёт с рук? Нет, так не получится.
Он был прав, и я это знал, и он знал, что я это знаю. Между нами повисло то неловкое молчание, которое бывает, когда два человека говорят правду, но правда эта не приносит облегчения.
— Что вы хотите от меня, ваше преосвященство? — спросил я наконец.
— Ничего, — ответил он просто. — И это, поверьте, самое страшное, что я могу вам сказать. Я не могу вас поддержать и не могу вас благословить. Не могу даже помолиться за вас вслух, потому что завтра об этом узнают, и тогда церковь окажется втянутой в войну, которую она не выбирала.
— А разве церковь не бывает всегда втянута в войну, даже когда не выбирает её? — спросил я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило меня замолчать. Не страх, и не гнев, а что-то более древнее, наверное, то, что живёт в людях, которые слишком долго смотрят на человеческую гордыню и слишком хорошо знают ей цену.
— Церковь, генерал, — сказал он, — всегда втянута. Но она никогда не выбирает сторону, и в этом её сила, и в этом её проклятие.
Он поднялся, медленно, опираясь на подлокотники кресла.
— Я не буду спрашивать, что вы намерены делать, — сказал он. — Я не буду просить вас оставить этот город или сложить оружие. Я слишком хорошо знаю людей, чтобы понимать: такие, как вы, не отступают. Но я хочу, чтобы вы знали одно.
Он сделал паузу, за окном, где-то далеко, прокричала птица, резко, пронзительно, как будто кто-то провёл ножом по стеклу.
— Когда корабли войдут в порт, — продолжал епископ, — и когда начнётся то, что начнётся, — не приходите ко мне. Не просите благословения, не просите отпущения. Я не смогу вам их дать не потому, что не хочу, а потому, что не имею права.
Я молчал.
— Но если вы придёте, — сказал он тише, — и, если