Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Кирилл улыбнулся той улыбкой, которую, наверное, выдают в «Ладье» вместе с костюмом-тройкой.

— Разумеется. Мы за прозрачность, — заверил Кирилл.

Бланк нотариус выдала мне свой, пустой, с шапкой «Опись имущества, передаваемого по договору». Я сел на табурет за стойкой, вынул из кармана шариковую ручку, изгрызенную до пластмассовой бахромы, и стал писать то, что вижу каждую ночь.

«Прилавок-стойка деревянный, крашеный, 1 шт. Касса 'Меркурий», 1 шт. Калькулятор «Ситизен», 1 шт.«. Лариса покосилась на калькулятор и прижала его ладонью. 'Холодильник 'Бирюса», жёлтый, в наклейках, вмятина на левой стенке, гудит, 1 шт.«. Нотариус прочитала через моё плечо 'гудит» и подняла бровь. «Дублёнки мужские, 3 шт., одна с молью. Витрина остеклённая, 1 шт. Самовар латунный, кран помят, 1 шт.».

Кирилл отошёл к витрине и уставился на плашку над самоваром. Нотариус попросила паспорт и ИНН. Лариса повернулась к ней.

Я провёл черту под последней строкой, как всегда, до края листа.

И ручка потяжелела. Будто в неё налили ртути. Под чертой, прямо из хвоста моей линии, пошли чернила. Сами. Не моим почерком: у меня буквы тесные, печатные, как у человека, который пятнадцать лет пишет акты. Чужие буквы ложились крупно, с наклоном вправо и с росчерками. Тире — длинные, с загнутым хвостиком, а каждое «в» выходило как латинская B, с двумя животами, один над другим.

«Витрину заложить в первую неделю. Самовар вывезти на склад. Приёмщика уволить — в день подписания».

После каждой фразы — точка. Ручка стала лёгкой.

Внутри у меня стало так холодно и весело, как бывает, когда под циферблатом наконец видишь то, что там процарапано. Вот оно — то, чего нарочно не дописали в договоре на восемь листов. «Заложить» тут не в ломбард. Витрину закладывают кирпичом, как окна в доме под снос. А приёмщик — это я. Мне было смешно даже от последней фразы: меня уволили в тексте, которого в договоре нет. Письменно, с датой подписания.

Виду я не подал. Кирилл стоял в трёх шагах.

— Прежде чем подписывать, прочитайте приложение. До конца. — Я развернул опись на стойке так, чтобы видели все.

Нотариус взяла лист. Лариса сдвинула очки на нос. Кирилл подошёл от витрины, прочитал, и лицо у него не изменилось совсем. Изменилось другое: большой палец правой руки перестал крутить пуговицу пальто и замер.

— Интересно. — Кирилл поднял глаза от описи. — Это ваш сотрудник только что написал. Сам. Пока вы отворачивались, Лариса Геннадьевна.

— Чужим почерком? — Я провёл пальцем по столбику выше черты. — Вот мой. «Бирюса», дублёнки, самовар. А это чей?

Нотариус положила опись на стойку и сверила строки выше черты и ниже.

— Почерк отличается, — сказала она сухо и скосила глаза на мою ручку.

— Почерковедческая экспертиза не проводилась, — возразил Кирилл. — Это вообще не относится к предмету договора.

— Лар, он тебе что-нибудь от руки писал? — Я указал на нижние строки.

Лариса секунду смотрела на меня, потом достала из сумки плотную белую карточку с чёрной ладьёй в углу.

— Кирилл вчера у подъезда написал, — пояснила Лариса.

На обороте от руки: «Лариса Геннадьевна! 08.11 в 12:00 — нотариус. Предложение действует до 12:00». Лариса положила карточку рядом с описью.

Я не стал ничего говорить. Просто указал на «в 12:00» на визитке, потом на «в первую неделю» в описи.

Те же «в» с двумя животами, тот же наклон вправо, те же загнутые тире.

Лариса долго смотрела на написанное. Кирилл застыл, недоумённо переводя взгляд с листа на мою ручку и обратно. Плашки-то над шариковой не было — вот он и не мог понять, в чём дело.

Нотариус развела руками — ровно настолько, насколько позволяет профессия.

— Приложение с посторонней записью я не заверяю, — сказала она. — Сначала разберитесь друг с другом и согласуйте условия. Потом вернёмся к подписанию.

— Перепишем опись, — спешно предложил Кирилл. — Наш вариант готов.

Лариса сняла очки. Они повисли на цепочке.

— Ты, Беляев, за пять лет у меня без спросу рубля не взял, — сказала она, не глядя на меня. — Печенье — да. Рубля — нет. А этот ко мне пятый раз приходит, и каждый раз с деньгами в руке.

— Печенье в договор не входит, Лариса Геннадьевна, — отмахнулся Кирилл. — Давайте по существу.

Лариса взяла опись и прочитала нижние строки ещё раз, вслух, медленно, по слову:

— «Витрину заложить в первую неделю. Самовар вывезти на склад. Приёмщика уволить — в день подписания». — Она подняла на Кирилла глаза. — Мамину витрину. Заложить.

— Давайте считать, что вы ничего такого не видели, — мягко посоветовал Кирилл. — Потому что этого нет в договоре.

— Ничего я не видела. — Лариса произнесла это по привычке, тем голосом, каким в первую ночь, по видео, отрезала: знать не хочу. И запнулась. Посмотрела на строки, на визитку, на самовар в углу витрины. — Нет. Видела.

Она взяла со стойки свой экземпляр договора — восемь листов, скреплённых степлером, — и разорвала почти пополам. У скобы бумага не поддалась. Лариса рванула ещё раз, скоба выскочила и звякнула о стойку. Потом сложила половинки и разорвала на четыре части.

Нотариус спокойно убрала в папку свои экземпляры.

— Ваш экземпляр — ваше право, — сказала она.

Кирилл смотрел на обрывки на стойке, как шахматист на доску после проигранной партии, — будто запоминал ход.

— Вы пожалеете, Лариса Геннадьевна. — Кирилл перевёл взгляд с обрывков на Ларису. — Четыреста тысяч рублей к тридцатому ноября сами себя не найдут.

Он знал не только сумму долга, но и точную дату, когда Ларисе придётся платить.

Кирилл повернулся ко мне.

— А насчёт увольнения приёмщика всё верно, — сказал он. — Вы сегодня только отсрочку себе устроили.

— Опись пишу я. — Я положил ладонь на лист. — Приходите ещё, я вам и договор напишу.

Кирилл резко захлопнул папку и вышел, не попрощавшись. Дверь дёрнулась так, что колокольчик ударился о стекло. Нотариус застегнула сумку, у двери обернулась и оглядела магазин: пустые полки, жёлтую «Бирюсу» в проёме подсобки, самовар.

— Опись хорошая, — сказала она мне. — Подробная. «Гудит» — это вы правильно.

И ушла в снег.

* * *

Я выдохнул — кажется, впервые с полудня — и засмеялся в голос.

— Лар! Ты его палец видела? — Я показал на дверь.