Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Утром девятого я домой не пошёл. С десяти в ЖЭКе на маминой улице шла бесплатная экспертиза Гладких, и на неё я собирался с пятого числа. Маме я написал одно: пусть соседки ничего не отдают, пока не покажут мне. А до десяти хотел увидеть, кто придёт к нам, в комиссионку, в первое утро скупки. Дождался Ларисы и сел рядом с ней.

Обычно, говорила Лариса, к открытию у двери уже кто-нибудь ждёт — сдать вещи. Сегодня за первый час зашла одна бабушка с торшером. Спросила, сколько получит и когда, выслушала про комиссию и вздохнула:

— А у остановки обещают сразу заплатить, — сказала бабушка.

— Там скупка, — объяснила Лариса. — Вы сначала узнайте, сколько предложат. Торшер у вас хороший, целый. Через нас можете больше получить.

— Мне бы сегодня, деточка, — ответила бабушка.

Лариса помолчала, а я придержал бабушке дверь, чтобы абажур не зацепился за косяк.

Потом Лариса подошла к витрине. На белой вывеске у остановки отсюда было не разобрать букв, но людей под ней было видно хорошо.

Лариса отвернулась от улицы и посмотрела на самовар. Протянула руку, стёрла рукавом пальто пыль с его пузатого бока. Под пылью блеснула латунь.

За пять лет я ни разу не видел, чтобы она к нему прикасалась.

Я принёс из подсобки мягкую тряпку, смочил её и отжал.

— Давай помогу, — сказал я. — Только без порошка. Поцарапаем — потом не исправишь.

Лариса отступила, освобождая мне место. Я осторожно протёр бок, придерживая самовар за основание, затем взял сухую тряпку.

— До зеркала драить не будем, — пояснил я. — Старой вещи возраст к лицу. А вот пыль — ни к чему.

Лариса сняла крышку и подставила ладонь.

— Дай вторую, — попросила она.

Мы принялись за работу вдвоём. Я вычищал пыль вокруг крана, она протирала крышку. На вывеску через дорогу Лариса больше не смотрела.

У «Ладьи» были деньги, юристы и очередь у дверей. Но вчера Лариса собиралась продать им магазин, а теперь мы вместе приводили его в порядок.

В «Ладье» знали, сколько Лариса должна. А я — сколько на самом деле стоят вещи, мимо которых они проходят.

К одиннадцати у ЖЭКа на маминой улице стояла очередь — человек пятнадцать, почти все с пакетами. Я встал в хвост и посмотрел сквозь стену.

Бледных плашек я насчитал девять. Две — в пакетах у тех, кто стоял впереди, семь — внутри, у самого пола, в двух мешках из-под сахара. Так я и рассчитывал, что «Ладья» сама соберёт спящие вещи маминой улицы в одну комнату. Собирала.

Гладких устроился под плакатом «Берегите тепло», с лупой и маленькими весами, и каждую бабушку звал по имени-отчеству, по записи. Кирилл у мешков отсчитывал пятисотки.

Я следил, куда смотрит Гладких. По глазам я и сдатчиков ловлю.

Бывает, сдатчик ещё рта не открыл, а уже покосился на трещину, которую надеялся скрыть. Гладких смотрел на вещь, на клеймо, на хозяйку — но ни разу чуть выше, туда, где висела плашка. Старушка в платке поставила перед ним шкатулку. Над крышкой бледнела спящая надпись, а он перевернул шкатулку и принялся изучать донышко.

Спящих вещей Гладких не видел. Ни одной. На мешки я смотрел только мельком, а радость прятал в воротник. Два мешка спящих вещей стояли в шаге от Гладких.

Следующей подошла Зоя Михайловна с третьего этажа маминого подъезда, в шапке-«таблетке». Она развернула салфетку и выложила шесть чайных ложек.

— От тётки. — Зоя Михайловна пригладила салфетку. — Серебро.

Гладких положил ложки на весы и глянул в лупу.

— Серебро, восемьдесят четвёртая проба. — Он снял ложки с весов. — Беру по весу: девять тысяч, деньги сразу.

Ложки я разглядел, пока он взвешивал: кокошник, «84», а рядом именник мастера, буквы в прямоугольнике, такие ставили до революции. Все шесть одной руки.

— Зоя Михайловна, это набор. — Я протиснулся к ней мимо очереди. — Дореволюционный, с клеймом мастера. Как ложки он стоит втрое против веса. Сдайте нам на комиссию, я продам.

Гладких узнал меня и не удивился.

— Максим прав, — согласился он громко, для очереди. — Как ложки — дороже. Когда найдётся покупатель, может, через месяц. А «Ладья» платит сегодня!

Врать ему не пришлось. Пятого ноября у маминого подъезда мне казалось, что ему хватит назвать цену «Ладьи» и промолчать про настоящую. Он и не промолчал. Согласился со мной при всех, и очередь закивала ему, а не мне. Часы у него в кармане работали и на правду.

— Я тебе верю, Максим, — вздохнула Зоя Михайловна. — Только деньги мне сегодня нужны. К обеду сантехник придёт смеситель менять. Не скажу же я ему: поставь сейчас, а за деньгами через месяц приходи.

— Тогда продавайте, — сказал я. — Только девять — мало даже за срочность.

Гладких потянулся к футляру, но Зоя Михайловна придержала крышку.

— Вы сами при всех сказали, что я прав, Станислав Игоревич, — напомнил я. — Набор полный, клейма целые. Пятнадцать.

— Здесь скупка, Максим, — ответил Гладких. — Нам ещё продавать.

— Поэтому пятнадцать, — сказал я. — Вам останется.

Гладких посмотрел на очередь. Теперь ждали, что скажет он.

— Двенадцать, — произнёс он, отсчитывая деньги. — Больше не дам.

Зоя Михайловна вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул, и она убрала руку с крышки.

— Вот теперь забирайте, — сказала она.

Ложки уехали в мешок. Зоя Михайловна пересчитала деньги, последние три тысячи сложила отдельно.

— А вот и на сантехника, — сказала она. — Спасибо, Максим.

Из ЖЭКа я вышел без злости. Ложки остались у Гладких, зато три тысячи, которые он собирался на них заработать, — у Зои Михайловны. И очередь это видела.

Мешки, наверное, повезут на Ильича, в скупку. Туда я ещё загляну. Гладких уже заплатил за то, что я заметил на его столе. Посмотрим, что он прячет за прилавком.

* * *

После обеда девятого ноября Лариса завела обычную тетрадку в клетку за двадцать четыре рубля. На первой странице она расчертила две графы и подписала: «Пришли» и «Ушли». К трём часам в первой графе стояли три палочки, и во второй тоже три. Первую палочку она задним числом поставила за утреннюю бабушку с торшером. Потом зашёл мужик с дрелью «Интерскол», за ним женщина с шубой