Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Все, больше я это зелье не употребляю. И не искушайте, граф!

Хайда посмотрели на него с уважением, но сами не стали отказываться от выпивки. Обстановка теплела с каждым черпаком, а цена стояла на месте. Старшие толковали одно и то же, и Мезенцев вполголоса переводил. С порохом легче и воевать, и охотиться, а заодно они уже спорили, кому пойдёт первый рог «огневого зелья», когда мастер его доделает. Я слушал это и тихо зверел. Тилезиус, сидевший рядом с кружкой, слушал тот же перевод и вдруг наклонился ко мне.

— Граф. Вы слышаль? Они спориль, кому достанется порох, когда мастер его сделать. Будущий порох! У них не быть много сырьё. Мастер делать порох, но мало. Совсем мало!

Полминуты я сидел молча, а в голове у меня щёлкали костяшки. Мастер сидел у них без дела, как повар без крупы. Так вот чем платить надо. Порохом!

— Мезенцев, переводи! Даю малый бочонок готового пороха. Сверх того два ведра китайского вина, ткань, три дюжины браслетов и по дюжине ножей, бронзовых и железных.

Тихо стало ещё в середине перевода. Бочонок пороха стоил здесь дороже всего, что лежало на этом берегу, и цена резала меня по живому, ведь у колонии оставалось всего одиннадцать бочонков. Только покупал я не работника, а целое пороховое производство, и рядом с этим бочонок был лишь задатком.

Семьи, имевшие в рыжем долю, согласились почти сразу, старшие закивали. И тут поднялся тот, кого я приметил ещё у воды, рослый, в узорной накидке, с боевым топориком за поясом. Военный вождь. Он говорил недолго и зло, а Мезенцев перевёл одним словом: «Мало!»

Я добавил третье ведро вина. Мало. Добавил связку табака. Опять мало, и глаза у вождя заблестели, а сидевшие рядом с ним молодые заулыбались. Тут я его и прочитал, как зарвавшегося новичка за игорным столом. Выгода этого сукина сына больше не интересовала, ему нравился сам торг. Такой будет тянуть до утра.

Ломать его через цену было неразумно: или ничего не выйдет, или слишком дорого обойдётся. Бить надо туда, где его сила обернётся слабостью. Азартный, самолюбивый, при публике… Знаем, проходили. В девяностые таких выворачивали за вечер вместе с часами и машиной.

— Переведи, что я устал, — сказал я Мезенцеву и поднялся. — Торг отложим, вечером продолжим веселье.

Пусть думает, что продавил. К ночи этот бык у меня сам попросит игру.

* * *

К темноте я подал веселье по всем правилам. Ефимка ловко жонглировал тремя ножами, Тилезиус показывал рисунки, и за каждым листом тянулось по десять рук. А когда публика дозрела, я потребовал у Ефимки три чашки и шарик.

Парень притащил три деревянные чарки и скатанный из кожи шарик с лесной орех, а сверх заказа торжественно раскрыл сундучок и подал цилиндр. Счастливая шляпа, как же на дело без неё! Цилиндр хайда восприняли, как убор вождя.

Я показал правила на бобровой шкуре. Шарик кладётся под чарку, чарки ходят по кругу, угадай, где шарик. Первым угадал мальчишка и получил браслет. А потом к шкуре сел военный вождь, и я понял, что вечер удался.

Он играл, как всякий самолюбивый новичок: спорил, требовал водить медленнее, потом быстрее. Ставил мелочь и, выиграв, оглядывался на своих. Я дал ему выигрывать раз, другой и третий, и с каждым разом он усаживался плотнее и смотрел на мои руки снисходительнее. К пятой партии он уже поучал соседей, как надо следить за русским.

— Уверен, что здесь? — спросил я через Мезенцева, придержав чарку. — Что поставишь?

Пошли ставки, браслет против куницы, нож против бобра. Вождь выигрывал через раз и распалялся, а когда куча добра перед ним подросла, я выложил главное. Играем один решающий раз. Если вождь выигрывает, я поднимаю цену за рыжего, второй отрез ткани и ещё дюжина ножей сверху. Если проигрывает, он принимает цену, которую уже одобрили старшие, и торг закрыт.

Мезенцев переводил это трижды, я велел не жалеть слов. Старшие выслушали, обсудили и подтвердили при всех, что ставка понята, и слово рода будет.

И тут поднялась немолодая женщина. Она сидела по левую руку от старших, пунша не пила, на рисунки не смотрела, зато все приглядывалась ко мне. А теперь подбежала и залопотала что-то на весь берег, тыча пальцем то в ладонь, то в чарки.

— Говорит, шарик у тебя в руке живёт, — перевёл Мезенцев и понизил голос. — Под чаркой пусто, ты его в пальцах носишь. Худо, Фёдор Иванович. Верить перестанут.

Берег загудел. Зараза глазастая! И ведь права кругом, в разогревочных партиях шарик у меня половину времени жил между пальцами. Признаваться я не собирался, но и спорить с ней при всех было самоубийством.

Военный вождь вскочил и заорал, что желает играть, что он видел руки русского и обыграет русского даже с его хитростью! Женщина отрезала, что малым шаром играть не даст!

Ну что ж. У нас, катал, следующий этап называется работой крупным реквизитом.

— Переводи! — сказал я и улыбнулся ей, как родной. — Женщина глазастая, уважаю. Сделаем так, чтобы прятать было нельзя. Пусть принесут три большие корчаги, какие под жир стоят. Шар пусть скатают сами, из чего хотят, лишь бы в ладонь не влезал. Смотреть можно с обеих сторон, а проверять корчаги и шар будет она.

Пока молодёжь тащила корчаги и катала из сырой кожи шар в добрый кулак, я выставил ещё одно условие. Рыжего привести к селению из леса сейчас, чтобы рассчитаться сразу после игры. Старшие посовещались и отрядили двоих.

Старуха обошла корчаги, каждую перевернула, простукала, шар помяла и обнюхала. Потом уселась у самой шкуры, на локоть от игры. Лучшего судьи и не найти!

Условия закрепили при всех, а счёт Мезенцев отдельно проговорил дважды. Десять заходов, и если вождь угадает шесть, победа его. Вождь махнул рукой, шесть так шесть. Его уже трясло от нетерпения.

Шар в ладони было не спрятать, корчагу в рукав не убрать. Только напёрсточники у метро тем и жили, что прятать им ничего не требовалось. За них прятал сам зритель, у себя в голове. Первые заходы я водил медленно, вкусно, с одним и тем же ложным перекрёстом, и вождь угадал дважды подряд. Берег ревел! Третий заход прошёл так же, только последним движением я увёл шар в сторону.