Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

В этом докладе Хюльзенбек сказал среди прочего: «Литературная форма, в которую можно втиснуть многие из наших ощущений и мыслей, это манифест; так постановил Тцара в Цюрихе еще в 1916 г. С первого дня существования „Кабаре Вольтер“ мы читали и писали манифесты. Мы не просто читали их, мы их выкрикивали на полную громкость и с вызовом. Манифест как литературное выражение отвечал нашей потребности в прямоте. Главным для нас было – не терять времени, мы хотели растормошить наших противников для сопротивления и, если надо, создать себе новых противников. Ничто не было нам столь ненавистно, как романтическая тишь и поиск души, которая, как мы твердо верили, могла проявиться только в нашей собственной активности».

Хюльзенбек следовал этому требованию, то есть он написал манифест, который должен был вправить искусство, вывихнутое различными ложными направлениями. Этот манифест стал универсальным, программным заявлением, которое, однако, несмотря на его горячность, по сравнению с теми тонами, которые будут исторгаться позже, звучало еще как благочестивая застольная молитва.

Тем самым дада как долгожданное событие, поскольку об этом загадочном деле уже многие были наслышаны, стартовало во всех формах. После этого старта, который, несмотря на непрерывную пальбу в Берлине, привлек к себе всеобщее внимание, круг настоящих дадаистов замкнулся. Образовался КЛУБ ДАДА, который стал не менее эксклюзивным, чем элитный клуб, к которому принадлежал господин фон Папен и другие благородные рыцари, вогнавшие Германию в грязь и катастрофу Третьего Рейха. Когда, в частности, некоторое время спустя известный ганноверец, Курт Швиттерс, хотел вступить в этот клуб, ему было отказано, как пишет Хаусман в своем “Courrier Dada”.

Этот отказ привел к антагонизму, который сохранился на многие годы. Хюльзенбек, пожалуй, так никогда и не преодолел отвращения к «буржуазности» Швиттерса. А Йоханнес Баадер, наоборот, стал членом-основателем клуба с обозначением своей профессии архитектора. Он назначил себе титул Обердада и подтвердил право на этот титул целым рядом действий, которые короновали его в качестве дада. Он еще с 1905 г. был дружен с Хаусманом, который восхищался его тотальным, не останавливающимся ни перед чем своеволием. При основании Германской республики он без лишней скромности даже выдвинул себя на должность президента. Но и этим не удовольствовался и претендовал на президентство Земного шара.

Нет сомнения, что бациллу дада в Берлин занес Хюльзенбек. Но Хаусман, которого я знал еще до начала Первой мировой войны, был уже при рождении инфицирован сходной бациллой и привнес с собой готовность к интеллектуальным атакам и скандалам, которым, чтобы разразиться, и дада не потребовалось бы. Итак, кто же был собственно отцом берлинского движения дада, в точности неизвестно, но поскольку инициалы обоих конкурентов одинаковы, историк не ошибется, если увенчает славой «Р. Х.», а во всём остальном оставит вопрос касательно внебрачного рождения дада открытым.

Дадаистский манифест. 1918. Берлин ¹³⁰

Поскольку сам я приехал в Берлин только в 1919 г., я знаю начало берлинского движения лишь по рассказам, в первую очередь через поистине гомерический спор за авторство, который с неутихающей взаимной неприязнью бушевал вплоть до недавнего времени. Он велся между обоими Р. Х., бывшим цюрихским поэтом-дадаистом и врачом Рихардом Хюльзенбеком, ныне живущим в Нью-Йорке, и чешским, а затем берлинским писателем, художником, философом, модельером, фотомонтажером и т. д. Раулем Хаусманом, так называемым Дадасофом, в настоящее время живущим в Лиможе, Франция¹³¹. (Недавно Хюльзенбек поведал мне, что спор был закончен в 1962 г. Так ли?)

Хаусман перепробовал всё. Его способность к преображению была неистощимой и постоянно носила глубинную ноту юмора, фантастического висельного, ненавистнического, или «черного» юмора, как называет его Бретон. Так, один день он был фотомонтажером, второй художником, третий памфлетистом (см. илл. 49), четвертый модельером, пятый издателем и поэтом, шестой оптофонетиком, а седьмой… он отдыхал со своей Ханной (см. илл. 61).

Известно, что оба Р. Х. вместе с Баадером – воплощенным антизапретом – плечом к плечу, спиной к спине с Гроссом и Херцфельдами – составляли собственно ударную группу в берлинском движении дада: Хюльзенбек как посланник оригинала-дада в Цюрихе и тем самым как представитель дада-религии; Хаусман как значительная личность художественного дада, с мрачной волей к утверждению собственного Я, зафиксированной с незапамятных времен; Баадер как мешок динамита и трое остальных как левое крыло.

Ханс Рихтер. Портрет Рауля Хаусмана. 1915

Лишь в одном деле диоскуры Р. Х. были едины: дада есть антиискусство. В этом с ними соглашались все: Георг Гросс, оба Херцфельда, Баадер, Юнг, Эйнштейн, Меринг¹³² и т. д. Даже если содержание и цель этого анти у каждого могли толковаться по-своему… да и толковались по-своему, все они были антиавторитарны.

Вскоре это выявилось. Люди были посреди революции, а посреди людей было дада. Сначала были за «Союз Спартака», потом за коммунизм, за большевизм, анархизм и за то, что там еще предлагалось. Тем не менее, боковые калитки оставались открытыми, через них можно было в любой момент вылететь, чтобы сохранить прежде всего инвестированные в дада индивидуальную независимость и свободу.

Насколько мало все они – за исключением Херцфельдов – понимали в политических программах партий, может показать следующая телеграмма к уже изрядно «фашиствующему поэту завоевания» д’Аннунцио:

ДАДА-ТЕЛЕГРАММА

Касательно захвата города Фиуме Габриэлем д’Аннунцио¹³³ Клуб дада послал в «Коррьере делла сера» следующую телеграмму:

Illmo Signore Gabriele d’Annunzio

Corriere della sera, Milano.

Если союзники протестуют, просим позвонить в Клуб дада, Берлин. Завоевание есть дадаистский подвиг, за признание которого следует выступать всеми средствами. L’atlante mondiale dadaistico DADAКO (editore Kurt Wolf, Leipzig) risconosce Fiume gia come città italiana¹³⁴. Ai 15, 333.

Клуб Дада

Хюльзенбек. Баадер. Гросс.

Как в Цюрихе и Нью-Йорке, каждый, в конце концов, решал за себя сам, куда ему идти и насколько далеко. Ни Херцфельде, ни Хартфилд не нуждались когда бы то ни было ни в каком политическом запасном выходе. Они демонстрировали «партийную линию» совершенно последовательно и вплоть до сегодняшнего дня: во время войны с «Нойе Югенд», после войны – с дада. Позднее Херцфельде публиковал в своем новом издательстве «Малик» на Постдамском вокзале леворадикальную литературу. Будучи сам хорошим писателем, он предпочитал издавать лучших писателей. Его издательство имело мало общего с дада, но много с политической классовой борьбой. Лишь папки Георга Гросса – «Лицо господствующего класса» и другие, в которых этот господствующий класс подвергался нападкам и едкой сатире Гросса, – перекидывали мостик к дада.